- Я же знаю, сам тут работал. Если с умом, толково можно действовать.
И, вновь рассердившись, передразнил чистильщика:
- Почистим желтые, почистим желтые! Одна банда! В пикет бы надо пойти, объяснить им по-русски, что к чему!
- Да ну тебя! - сказала Клавдия. - Еще в пикет!
Вечерело.
Погодя она попросила проводить ее в Лахту - если, конечно, он может. Она встала первой, а он еще сидел и смотрел на ее ноги в узеньких новых туфлях.
- Господин Гофман справил?
- Господин! - поморщившись, сказала она. - Какой ты, Лешенька, право, дурачок! Ну, вставай, пойдем!
И потянула его за руку.
На вокзале они влезли в вагон посвободнее и встали в тамбуре. По радио говорили о капитуляции Варшавы. Клавдия спросила шепотом:
- Тебя в военкомат вызывали?
- Ага, - быстро соврал он, - два раза.
- Без паспорта-то?
- А чего особенного? Паспорт мне подготавливается.
И он показал ей новенькое водительское удостоверение с фотокарточкой, где у него было старательное лицо.
Они стояли очень близко друг к другу, Клавдия дышала на него, и глаза у нее сделались робкими и печальными. Он держал ее руку в своей и перебирал пальцы.
- Теперь скажи, - велела Клавдия, - путаешься с девочками?
- Нет, - ответил он.
- И ничего такого не было?
- Одна была, Любочка, - запинаясь, сказал он, - но только я ничего такого не позволил себе. Ты что, не веришь?
- Дрянь какая, - сказала она, - сволочь паршивая...
Отвернулась и замолчала.
- Ну чего ты, Клавдя, - сказал он, - даже странно, Клавдя, а Клавдя?
Он дотронулся до нее, она ударила его локтем и всхлипнула.
- Чтоб я провалился, - сказал Жмакин, - чтоб мне руки-ноги пооторвало, чтоб я ослеп навеки. Слышь, Клавдя?
Она молчала.
- Играете со мной, - сказал он, - сами с Федькой путаетесь. Знаем ваши штучки!
Клавдия засмеялась со слезами в голосе, повернулась к нему, взяла его за уши и поцеловала в рот.
- Вор, жулик, бандит, - сказала она, - на что ты мне нужен, такая гада несчастная...
Поезд остановился.
Рядом стоял другой, встречный.
- Пойдем ко мне ночевать, - сказала Клавдия, - иначе я умру. Бывает, что среди ночи я проснусь и думаю, что если ты сейчас, сию минуточку не придешь, то я умру. С тобой так бывает?
- Нет, как раз так не бывает!
- А как бывает?
- Как-нибудь, - сказал он.
- А знаешь, - сказала она, - я тебя теперь все равно не отпущу. Это точно, как в аптеке. Точно и навечно.
Она говорила быстро, он никогда не видел ее такой.
- А мне отец знаешь, что сказал, знаешь? Он сказал: "Клавка, рожай. Ничего, прокормимся. Я заработаю. А ты маленько отойдешь - сама работать будешь. Бабка справится". Бабка тоже говорит: "Справлюсь", но плачет. В три ручья плачет. Стыдно ей, что без мужа. Какие глупости, правда?
- Я хвост собачий, - сказал Жмакин, - я не муж.
- Какой ты муж, - сказала Клавдия, - так, мальчишечка!
Они подошли к дому. На крыльце в рубашке "апаш" сидел Федя Гофман, курил папироску и глядел на небо. Жмакин обошел его, как будто он был вещью, и вошел в сени. Навстречу с грохотом вылетел Женька и, как когда-то, повис на Жмакине. Потом вышел Корчмаренко и спросил у Клавдии мимо Жмакина:
- Нашла?
- Нашелся, - розовея, сказала Клавдия.
Женька робко заговорил со Жмакиным. Он, видимо, ничего не знал. Появилась бабка. Увидев Жмакина, она увела его в кухню и, называя Николаем по старому паспорту, - стала упрашивать записаться с Клавдией. А Клавдия стучала в кухонную дверь и кричала:
- Баб, не мучай его. Лешка, ты еще живой?
- Живой, - смеясь, отвечал он...
А бабка плакала и, утирая слезы концами головного платка, говорила ему, как сохнет и мучается без него Клавдия и что, какой он ни есть человек, пусть женится и дело с концом, а там будет видно.
- Эх, бабушка, - сказал Жмакин, - недалекого вы ума женщина. Что, я не хочу жениться? Если жизнь сложилась так кошмарно, при чем здесь я?
До ужина они сидели с Клавдией в ее комнатке и тихо разговаривали у открытого окна. Потом Клавдия принесла лампу и ушла собирать на стол, а он взял с подоконника книгу и тотчас же нашел в ней телеграмму на Клавдин адрес. Телеграмма была Клавдии, а подпись такая: "Целую. Жмакин". "Что за черт, - подумал он, - когда это я депеши посылал?" В книге была еще одна телеграмма, а в ящике и на полочке под слоником целая пачка телеграмм, и все подписанные Жмакиным. Он совершенно ничего уже не понимал и все перечитывал нежные и ласковые слова, которые были в телеграммах. "Это кто-то другой под меня работает, - вдруг со страхом подумал он, - это она с кем-то путается, это она вкручивает, что ли?"
Вошла Клавдия. Лицо у него было каменное. Она поглядела на него, на телеграммы и вспыхнула. Никогда он не видел таких глаз, такого чистого и в то же время смущенного взгляда.
- Это что? - спросил он и постучал пальцем по столу.
- Ничего, - сказала она.
- Это что такое? - опять громче спросил он.
- Дурной, - сказала она и, глядя ему в глаза, добавила: - Это я сама писала.
- Как сама?
- А сама, - сказала она, - не понимаешь? Сама. Чтоб они все не думали, будто ты меня бросил. Я ж знаю, что ты не бросил, - быстро сказала она, я-то знаю, а они не знают. И еще я знаю, что ты, кабы догадался, такие телеграммы обязательно бы посылал. Или нет?
Румянец проступил на его щеках.
- Да или нет?
- Я не знаю, - сказал он.
- А я знаю, - ответила она, - я все знаю. И когда я, бывало, помню, все про тебя думала, так читала эти телеграммы...
Он молчал, опустив глаза.
- Пойдем, - сказала она и взяла его за руку. - Идем, там картошка поспела.
И они пошли в столовую, где вроде ничего не изменилось, но в общем изменилось все. Как будто бы так же, как тогда, зимой, лилась густая музыка из приемника, но почему-то все было немножко иначе. Жмакин посмотрел на приемник внимательно - нет, это был тот же приемник и стоял на том же месте. Женька, совершенно как в ту пору, размешивал какую-то дрянь в пробирке занимался опытами по руководству "Начинающий химик", но и опыты выглядели иначе. На том же самом стуле с газетой в руке сидел Корчмаренко, но выглядело это не так, как раньше.
"Ах, вот оно что! - внезапно догадался Жмакин. - Я не боюсь больше! Я теперь ничего не боюсь, вот в чем все дело!"
Еще раз Балага
К ужину подавали рассыпчатый отварной картофель в чугунке, сельдь, залитую прозрачным подсолнечным маслом и засыпанную луком, и для желающих водку в тяжелом старинном графине. Старик Корчмаренко со значительным видом налил сначала себе, потом Жмакину, потом вопросительно взглянул на Федю Гофмана. Не отрываясь от газеты, Федя Гофман накрыл свою рюмку ладонью.
- Читатель, - сказал Корчмаренко.
Женька влюбленными глазами разглядывал Жмакина. Окна были открыты настежь, - в комнату с воли вливался сырой вечерний воздух. Протяжно и печально замычала в переулке корова. Гукнул паровоз. Старуха с хлопотливой миной на лице подкладывала Жмакину побольше картошки. Все молчали. Федя Гофман стеснял и Клавдию и Жмакина, может быть безотчетно он стеснял и других. На лице у него было написано недоброжелательство, а встретившись нечаянно глазами со Жмакиным, он покраснел пятнами и на висках у него выступил пот.
- Ну что ж, - сказал Корчмаренко, - выпьем по второй.
- Можно, - сказал Жмакин.
С третьей рюмки он на мгновение захмелел и сказал в спину уходившему Феде Гофману:
- А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют.
Федя дернул плечами и скрылся, а Корчмаренко спросил:
- Чего это случилось, а?
- У нее спросите, - ответил Жмакин, кивнув на Клавдию. - Она знает.
- Ладно, - сказал Корчмаренко, - потом на крылечке отдохнем.
Клавдия ушла к дочке, Женьку услали спать, а двое мужчин вышли на крыльцо курить табак. Корчмаренко молчал, пуская дым к светлому небу. Жмакин подозвал Кабыздоха и почесал ему за ухом. В соседних домах уже не было света, все тише и тише становилось в поселке, только собаки порою побрехивали да гукали на Приморке паровозы.