Миновав один раз ларек, он вернулся и, слегка оттолкнув Балагу, спросил себе папирос "Блюминг" - пачку за шестьдесят пять копеек.
- Леха! - приветливо и осторожно сказал Балага. - Здравствуй, орел!
- А, Балага! - равнодушно ответил Жмакин и, взяв сдачу, пошел по Четвертой линии мимо тяжелых каменных домов, осклизлых и намокших от нынешнего унылого и длинного дождя.
- Не осенний мелкий дождичек, - сказал Балага, ковыляя сзади, брызжет, брызжет сквозь туман...
Жмакин внезапно и резко остановился. Балага, едва не налетев на него, тоже затормозил и даже уперся посошком в мокрый тротуар перед собою.
- Тебе чего тут надо? - негромко спросил Алексей.
- Мне? А ничего! Совсем даже ничего, - торопливо заговорил Балага. Случайность это, Леха, исключительно случайность...
- Где прятался?
- Я-то? И не прятался вовсе. Зачем мне прятаться? Разве я чего худое делал?
В большом черном провале ворот старого доходного дома, под лампочкой, на стуле сидел парень в кепке и медленно перебирал струны гитары. Вокруг него несколько девушек и парней молча лузгали семечки.
- Не сажали тебя? - спросил Балага.
- За что же меня сажать?
- А за Корнюшеньку? - усмехнулся Балага. - Или вы с ним так и не увиделись?
Жмакин молчал. Ему было понятно, что Балага спрашивает не из любопытства, что здесь замешана кодла, но в жмакинском кармане было письмо за подписью Калинина, завтра ему идти получать паспорт - чего же ему бояться? Расправы воровского судилища?
- Тебя, старый пес, кто подослал?
- Меня? - воскликнул Балага. - Меня-то? Да разве я? Да ты что? Ты как обо мне думаешь...
- Ну ладно, черт с тобой! - произнес Алексей. - Некогда мне болты болтать. А кодле доложи: плевал на них Лешка-Псих. Ясно?
Он резко, плечом вперед повернулся и пошел к Среднему проспекту, к почтовому отделению. Шел и слышал, что Балага не отстает от него, покашливает, постукивает посошком по плитам тротуара, словно слепой, стараясь не потерять его из виду.
- Жмакин! - наконец позвал он. - Леша!
- Чего? - замедляя шаг возле ярко освещенной витрины молочного магазина, спросил Алексей.
- Леша, - спеша и задыхаясь, заговорил Балага, - ты им скажи, на площади, скажи товарищу Лапшину, кто тебе Корнюху дал. Я дал, Балага. Я вас свел и дорогим нашим товарищам милицейским помог. Ты скажи, Лешенька, выручи старичка, что ж мне так-то и вовсе пропадать. За Корнюху тебе одному благодарность вышла, а я как? Пусть меня милицейские простят...
- Полицейские тебя простят, а не милицейские, - с жесткой усмешкой отрезал Жмакин. - Тоже, нашелся. Кодла тебя ко мне подослала, а ты два дела враз хочешь сделать. И нашим и вашим. И кодле рассказать, где ты меня отыскал, и к Корнюхиной амбе примазаться... Пошел, старый козел, отсюдова вон, понял?
- А если я в своей преступной жизни давно раскаялся? - зашипел Балага. - Если я тоже желаю на светлую дорогу жизни выйти? Знаю, ищут они меня, Балага все знает, но ты-то, гусь, разве Корнюху бы без меня повязал? Герой какой! Я тоже желаю благодарность заиметь, я тоже желаю премию, прописку...
Не дослушав, Жмакин опять зашагал к почте. Было тошно и мерзко на душе и хотелось уйти подальше от Балаги, забыть его или, может быть, ударить. Но он тащился и покряхтывал сзади и в почтовое отделение тоже вошел почти вместе со Жмакиным.
В окошечке Алексей взял бланк и долго сочинял телеграмму, которая никак не получалась. Измучившись, он подал какую-то ерунду. Здесь было написано и про Михаила Ивановича Калинина, но так непонятно и путано, что телеграфистка, раздражительная, морщинистая, с бархоткой на шее, велела переписать все короче. Жмакин опять уселся за стол. Балага поглядывал на него с мутной улыбкой, подбирал пальцем слезинки, кашлял. Телеграфистка позвала Жмакина из своего окошечка:
- Молодой человек!
Он подошел.
- В чем у вас, собственно, там дело? Объясните, я напишу.
- Дело ясное, - строго ответил он. - Я находился в заключении, в тюрьме, понятно?
- Понятно!
- Еще бы не понятно! - со смешком просипел, кашляя, Балага. - Очень даже понятно!
- Был несправедливый приговор, - громко сказал Жмакин. - То есть он справедливый, но не совсем...
- Вы упоминаете товарища Калинина, - сказала телеграфистка, - я не могу, не заверив...
Жмакин показал ей бумагу с подписью Михаила Ивановича.
- Замечательно! - сказала телеграфистка. - Я вас от души поздравляю.
- Спасибо, - сказал Жмакин. - А подпись напишите так: вечно твой Алексей.
- Вечно твой Алексей, - продиктовала себе телеграфистка. - Так. Семь рублей сорок три копейки...
На улице Жмакин сказал Балаге:
- Теперь проводи меня, раз так.
- Раз как? - испуганно не понял Балага.
- Раз ты в курсе. Я ни от тебя, ни от кодлы скрываться не намерен, ясно?
- Брось, Леха, чего ты, - заныл Балага. - Я за тебя очень даже рад, что ты вышел на светлую дорогу жизни...
- Кодле перескажи, - продолжал Жмакин жестко, весело и насмешливо, Лешка Жмакин не сука, он сам один повязал вооруженного Корнюху, дело было чистое, а повязал за кровь. Кровь никому не положено проливать, а Корнюха ваш в кровище по колени. Скажи еще кодле, что теперь Жмакин имеет пистолет и никого к себе не подпустит, чтобы забыли даже навечно про меня. Все! Катись!
Балага снял картуз и поклонился.
- Может, со своего сумасшедшего богатства старичку десяточку подаришь? - попросил он. - Или побольше? Рубликов пятьдесят?
- Вали! - приказал Жмакин. - Иначе порежу! Не лазай, чертов козел, где не надо!
- Да ты что, одурел? - спросил Балага. - Я где переспать ищу, а он порежу.
- Знаем, переспать, - сказал Жмакин. - Что у тебя - квартиры нету?
- Моя квартира, брат, сто первый километр, - сказал Балага. - Парий я, вот кто.
- Ну и вали на сто первый, если ты парий!
И он пошел вперед, стараясь не думать о том, что Балага его выслеживает. Что, в самом деле! На перекрестке прохаживался милиционер в каске, в перчатках, при нагане. "Как-нибудь, - решил Жмакин, - как-нибудь! Не звонить же, в самом деле, Лапшину на смех людям. А завтра паспорт получим и финку приобретем. А финку не приобретем - нож наточим! Покупай, кодла, нашу жизнь за бешеные деньги, если кто желает, дешево не продадим!"
Все-таки он прислушался: Балага постукивал сзади своим посошком. И Алексей вспомнил, что про Балагу говорили на пересылке, будто он был при царе выдающимся филером и ему поручали жандармы разные крупные дела.
- Уйди от меня! - обернувшись на ходу, крикнул Жмакин. - Слышишь, филер?
- Да мне же одна с тобой дорожка! - ласково ответил Балага и заспешил, догоняя Жмакина. - Одна, друг, дороженька...
Дождь по-прежнему моросил.
Жмакин остановился, закуривая: черт с ним - пусть знает, где автобаза.
- Быстренький ты, молоденький, - догоняя Жмакина, сказал Балага. Ножки хорошо бегают, не то что я...
И спросил:
- Филер - это кто?
- Ты!
- Ой, нехорошо!
- То-то, что плохо!
Тут тянулся очень высокий забор, и возле забора мерно ходил часовой с винтовкой и в фуражке, низко надвинутой на глаза. Миновали забор, вышли к воде. От сонных барж потянуло запахом смолы. Большой бородатый мужик в брезентовом плаще сидел на корточках у костра, разложенного на кирпичах на крайней барже.
- Барочник, - сказал Балага. - Барочный человек! У них в старое время золотишко водилось. Был один такой из колонистов, немец, тюкал их в темечки - барочников, красивый дом на Петроградской построил.
- Теперь прощай! - сказал Жмакин и зашагал мимо решеток заброшенной набережной к себе, на Вторую линию...
Новый начальник охраны - Демьянов, костистый и узкоплечий человек, посмотрел пропуск Жмакина и сказал негромко:
- Тебя тут какой-то старикан спрашивал.
- Не с батожком? - спросил Жмакин.
- С посошочком, - внимательно вглядываясь в глаза Жмакину, сказал Демьянов. - Личность мне немного знакомая...
- Откуда же она вам знакомая?