- Это разумеется, - холодно глядя на Антропова и вертя пальцами фужер с боржомом, ответил Лапшин. - Только, я так рассуждаю, нужны не те, которые от себя удирают, а те, которые просто приезжают...
Он отхлебнул из фужера, закурил и отвернулся. Ему было неприятно смотреть, как непьющий в общем Антропов жадно и неумело выхлебал свой коньяк. В это время по узкому проходу между столиками подошел человек лет шестидесяти, толстый, с наголо бритой головой, с висячими щеками, сипло спросил: "Можно?" - и, не дожидаясь ответа, сел. В груди его сипело и ухало, словно там не в лад работало много машин, губы у него были синие, рот полуоткрыт. Перехватив взгляд Лапшина, он улыбнулся, коротко объяснил: "Астма, сейчас вряд ли умру, не бойтесь" - и налил себе красного вина пополам с нарзаном. Антропов смотрел на него, словно на привидение.
- Вечерним московским приехал, - сказал незнакомый человек Антропову, помылся, съел котлетки из капусты и морковное суфле и пришел сюда ужинать! При слове "ужинать" все внутри у него опять заскрежетало, заскрипело и загудело. - Вот так!
Официанту он заказал добрый десяток блюд, долго ел, запивая одно блюдо за другим боржомом, потом спросил у Лапшина:
- Вы тоже врач?
- Нет, - ответил Лапшин.
- Это мой друг! - нетрезвым голосом громко произнес Антропов. - Более того - друг и учитель!
- Это вы его научили написать заявление об уходе из клиники? Впрочем, познакомимся, моя фамилия - Солдатов.
- Он - наш главный! - опять воскликнул Антропов. - Заявления пишут ему, а апелляции господу богу.
Съев бастурму с чебуреками, Солдатов утер потный лоб салфеткой, долго дышал и наконец произнес:
- Ваше заявление, Антропов, я разорвал и бросил в корзину. Так что теперь можно говорить обо всем в прошедшем времени...
И, повернувшись к Лапшину всем телом (Солдатов, видимо, не умел ворочать шеей), сказал:
- Так как вы друг и учитель Антропова и, видимо, это ваша идея насчет заявления, то выслушайте меня: будучи у меня на приеме (я лицо должностное и номенклатурное, и у меня приемы), ваш Антропов рассказал мне свою историю, достойную пера художника. Я подумал и пришел вот к какому выводу: девица, из-за которой происходят все красивые мучения нашего Александра Петровича, незамужняя. Сам Антропов, по его же словам, вдовец. А я - человек преклонного возраста, имеющий привычку размышлять на досуге, - убежден житейским опытом и наблюдениями вот в чем: от плохой жены можно уехать. От дрянного, маленького, копеечного чувства тоже можно уехать. Даже должно. А от настоящей любви, дорогой товарищ, не имею чести знать вашего имени-отчества...
- Иван Михайлович...
- Почтеннейший Иван Михайлович, так вот: от большого чувства, простите мой несколько архаический стиль, - никуда не уедешь. Никуда и никогда! Настоящая любовь, опять-таки простите, она до гробовой доски, и даже, как некоторые утверждают, - дальше! Ни каторга, ни ссылка, во времена моей юности, истинную любовь побороть не могли. И вот, вместо того чтобы советовать написать заявление о переводе "по личным мотивам" в дальние края, вы бы лучше, почтеннейший Иван Михайлович, посоветовали вашему выученику жениться на его подруге. Взять ее за руку, повести за собой и жениться на ней...
- Видал? - крикнул Антропов. - Видал, Иван Михайлович? Вон как все просто, а? Видал?
Солдатов молча смотрел на Лапшина. Внутри у него по-прежнему ухало и сипело, но он не обращал на это, казалось, никакого внимания.
"Взять за руку, повести за собой и жениться!" - подумал Лапшин, вставая. А когда Антропов закричал ему, что он так ничего и не посоветовал, Лапшин ответил негромко и спокойно:
- Возьми за руку, поведи за собой и женись...
Домой Иван Михайлович вернулся поздно, выкупался в "своем море", побрился перед маленьким зеркальцем, крепко вытер лицо одеколоном и, задумавшись, сел на кровать. Сипенье и уханье в груди Солдатова все еще слышалось ему, как и голос, утверждавший, что настоящая любовь до гроба. "Да, это правильно - до гроба, - упрямо и радостно согласился с Солдатовым Лапшин. - Никуда мне от нее не деться, и никуда я ее больше от себя не отпущу!"
"А в это время..."
А в это время в комнату, где по-прежнему стучал на машинке Давид Львович, просунулся Окошкин.
- Разрешите?
- Ноги вытри, на что похоже с грязными сапогами, - заворчала Патрикеевна.
- А вот как раз ноги у меня и вытерты!
Стряхнув макинтош, Вася развесил его на спинке стула, вытер душистым платком смуглое лицо и сказал, ни к кому не обращаясь:
- Интересно, долетела уже или еще нет?
- Сейчас, сейчас, сейчас, - быстро, словно колдуя, забормотал Ханин. Минуточку, минуточку, минуточку...
Он боялся забыть начатую фразу.
Вздохнул, развалился в неудобном лапшинском кресле и сказал:
- Ура, Окошкин пришел! Патрикеевна, устроим шикарный ужин, а? С картошкой, с селедкой, огурцами и калганной водкой. Если бы ты знал, Василий Никандрович, какую водку настаивает Патрикеевна...
- А вы все пишете?
- Дописываю, переписываю - и опять наново.
- Тяжелый ваш хлебчик...
- А ты думал...
Помолчали. Окошкин задумчиво произнес:
- Интересно все-таки, долетела уже или нет.
- Балашова-то?
- Именно, Катерина Васильевна.
- Возможно, что долетела. Но вряд ли. Мне один довольно известный летчик такую мысль как-то выразил: авиация - самый современный вид транспорта: час летишь - неделю ждешь.
- Довольно цинично для летчика.
- Что-то ты, Василий Никандрович, поднаторел слова говорить...
- Поднатореешь тут, - угрюмо отозвался Василий. - В такой переплет попал - врагу не пожелаю. Буквально, остались от козлика рожки да ножки.
Ханину очень хотелось узнать, что произошло с Окошкиным, но он, не подавая виду, вышел за Патрикеевной еще пораспоряжаться насчет ужина. Когда он вернулся, в комнате сильно пахло валерьянкой.
- Просьба у меня к вам, - сказал Окошкин. - Пока Иван Михайлович в отъезде - можно, я тут поживу? Лапшин, конечно, возражать не будет.
- А что случилось-то?
- Случилось, что я из-за него ужасно погорел.
- Как так?
- А выследила меня теща. Сначала мне Катерина Васильевна по телефону на квартиру позвонила, и я с ней условился...
Ханин слушал, улыбаясь.
- Ничего смешного, Носач, тут нет. Вы бы втяпались в такое дело...
- Да какое дело-то?
- А такое, что перед посадкой в самолет эта самая Балашова меня, понимаете, обняла и поцеловала. И вообще то смеялась, то плакала. А теща все это видела и на заметку брала. Конечно, сразу целая концепция у них: сам едва концы с концами свожу, а своих девок самолетами на курорты посылаю. Вот тут и толкуй. Прямо Вальпургиевы ночи, а не жизнь. Вы только поглядите, что от меня осталось.
- Отлично выглядишь!
- Ну да, отлично!
Закусив картошкой с селедкой и выпив большую стопку калганной водки, Васька сказал Патрикеевне:
- Ей-богу, я раньше думал, что у вас тяжелый характер. Только сейчас понял, какая вы женщина. Вы - ангел, а не женщина.
- Ну-ну, - сказала Патрикеевна. - Не кощунствуй!
- Ангел! - крикнул Окошкин. - И не спорьте! Я тогда неорганизованный был человек, когда здесь в былое время проживал, а сейчас я - организовался. Я на все четыре копыта сейчас подкованный, и по хозяйству помогаю, и по магазинам бегаю, и вот даже мастику для пола купил по собственному почину. Картошки больше нет?
- А ты чай пей с хлебом и с маслом, - жалостливо сказала Патрикеевна. Хлеб хороший, свежий. И масло несоленое...
- Мы соленое берем, - вздохнув, сказал Окошкин. - Оно дольше не портится.
Он откусил огромный кусок хлеба с маслом и положил в стакан три куска сахару, потом вопросительно взглянул на Патрикеевну и положил четвертый.
- Ничего, - сказала Патрикеевна, - можно! Нам не жалко. Верно, Давид Львович?
- Они говорят, что у меня нездоровый аппетит, - быстро забормотал Окошкин. - Они говорят, что у меня никогда ни приличной обстановки не будет, ни шубы с котиком. Они говорят, что все сам проедаю. А зачем мне ихняя шуба с котиком? Зачем мне приличная обстановка? Что, я на сахар себе не зарабатываю? Ну, люблю сладкий чай, ну, бейте, ну, эх!