- На сцене? На сцене все что угодно - и мыслитель, и летчик, и умный следователь, и волевой командир корабля...
- Здорово вы не любите своих товарищей.
- Не люблю, - миролюбиво согласилась Балашова. - Я, Иван Михайлович, выросла в семье, где все были настоящими мужчинами. Отец у меня пограничник, брат - подводник, другой брат - военный, на Хасане погиб. И мама у меня настоящий парень, мы ее так зовем, и верхом ездит, и вообще... Так что трудно мне привыкнуть к тем моим коллегам, которые носят брюки, но улицу перейти очень уж подолгу не решаются...
Она смотрела на Лапшина строго, а он вдруг подумал: "Вот перец" - и плутовато улыбнулся.
- Чего это вы?
- А ничего, - сказал Лапшин. - Подумал - серьезный у вас характер.
- Серьезный! - невесело ответила Катерина Васильевна. - Некоторые даже считают меня синим чулком, ханжой и, простите, занудой. Я вас, наверное, задерживаю?
- Что вы! - даже испугался Иван Михайлович. - Нисколько.
Ему очень хотелось рассказать ей, как он слушал давеча их радиопьесу, но подходящие слова как-то не приходили на ум, и Лапшин осведомился - чего бы хотела Катерина Васильевна: показать ей типов, ход следствия, или она еще посмотрит фотографии?
- Не знаю, - ответила Балашова, - как вам удобно, мне все интересно. Я, видите ли, должна играть проститутку в этой пьесе, воровку и немного даже психопатку. Такую, правда, которая во втором действии начинает перестраиваться, и процесс у нее протекает очень бурно...
- Вот насчет бурной перестройки, - сказал Лапшин опасливо, - тут я, знаете, не ручаюсь, но тетенька одна есть интересная, заводная дамочка "Катька-Наполеон" ее кличка...
- Значит, еще и тезка...
- Тезка. Но вы мне про вашу роль поподробнее изложите, я вам, может, что-нибудь толковое посоветую, этот народишко кое-как знаю...
Она стала рассказывать, а он слушал, подперев свое большое лицо руками и иногда поматывая головой. Вначале Катерина Васильевна путалась и шутила, потом стала рассказывать спокойно и подробно.
- Мне, в общем, не все нравится, - сказала она, - но роль может выйти. Как вам кажется? Не вся, но хоть что-то.
- А вы с тем стариком, который с челюстью, против пьесы?
- Ах, с Захаровым! - улыбнувшись, сказала Балашова. - Нет, мы против режиссера. Режиссер у нас плохой, пошлый. А Захаров - сам режиссер. Кажется, теперь Захаров будет эту пьесу ставить. У него интересные мысли есть, и мы с ним тогда у вас так радовались потому, что все наши мысли совпадали с тем, что вы говорили. И мы пьесу теперь переделываем... Драматург сам приехал сюда...
И Балашова стала рассказывать о том, как будет переделана пьеса.
- Так, конечно, лучше, - сказал Лапшин, - так даже и вовсе неплохо!
Он перестал чувствовать себя стесненным, и на лице его проступило выражение спокойной, даже ленивой деловитости, очень ему идущее. Катерина Васильевна сидела у него долго, спрашивала, он охотно отвечал. Говорил он обстоятельно, серьезно, задумывался и, как человек много знающий о жизни, ничего не обшучивал. Слушать его было приятно еще и потому, что, рассказывая, он избегал какой бы то ни было наукообразности и держался так, точно ему самому не все еще было ясно и понятно.
- Темные дела происходят на свете, - говорил он, и нельзя было разобрать - осуждает он эти темные дела или находит их заслуживающими внимательного изучения.
- Вам, наверное, все люди кажутся жуликами, ворами, конокрадами или убийцами? - спросила Балашова.
Он внимательно взглянул на нее, подумал и не торопясь ответил:
- Нет, Катерина Васильевна, не кажутся мне люди такими. Люди - хороший народ.
- Ой ли?
- Люди - хороший народ! - еще более уверенно, чем в первый раз, повторил Лапшин. - Я знаю!
И Катерина Васильевна подумала, что люди действительно хороший народ, если Лапшин говорит об этом с такой настойчивой уверенностью.
- Ну а этот? - спросила она, кивнув на стул, на котором давеча сидел кудрявый и седой дядя Пава.
- Шкаденков-то? Ну, Шкаденков разве человек? Взбесился, с ним кончать надо.
- Это как - кончать?
- Ликвидировать! - с неудовольствием объяснил Лапшин. - Освободить людей от такого... собрата, что ли...
- И вам никогда не бывает их жалко? - понимая, что этого спрашивать не следует, все-таки спросила Катерина Васильевна.
- Да как вам ответить? Есть у меня доктор, дружок - хирург Антропов. Вот он однажды такую мысль выразил, что если он совершенно убежден, что надобно ногу ампутировать, иначе человек погибнет, то ему эту ногу не жалко. Человека жальчее! Так и тут - общество наше жальчее!
- Я понимаю! Я очень понимаю! - сказала Балашова. - Мой Василий Акимович тоже так считает...
- Это кто же ваш Василий Акимович? - вдруг против своей воли неприязненным голосом осведомился Лапшин.
- Кто? - немножко растерялась Балашова. - Как кто? Папа мой...
Разговор, словно бы иссяк на мгновение, Иван Михайлович прокатил по столу граненый карандаш, потом сказал:
- Был у меня дружок один - хороший чекист, помер в одночасье от сыпняка, так он, бывало, говорил: "Вычистим мы с тобой, Ваня, от всякой пакости нашу землю, посадим сад, погуляем на старости лет в саду". И не погулял. Не дожил.
Иван Михайлович словно с досадой махнул рукой и спросил - звать ли "Наполеона".
- Позовите, - тихо ответила Балашова. И повторила: - "Вычистим землю, посадим сад и погуляем на старости в саду". Удивительно хорошо! Чисто, главное, необыкновенно...
- Наше дело такое, - твердо и задумчиво произнес Лапшин. - Только чистыми руками можно делать. Так Феликс Эдмундович нас учил, так партия говорит, так мы и про себя думаем. Работа, можно сказать, до крайности грязная, а делать ее можно исключительно чистыми руками. Антропов мой - врач вот этот самый - такую мысль высказал как-то в беседе: "Это, говорит, вроде хирургия. Гнойник удаляешь, а асептику, что ли, или антисептику, ну, когда кипятят все это, говорят Антропов, полностью соблюдать надо. Целиком и полностью". Не ясно?
- Ясно, - с готовностью кивнула Балашова.
Лапшин позвонил и велел привести "Наполеона".
Пока ходили за "Наполеоном", пришла Бочкова в коричневом кожаном пальто и в белой шапочке, принесла очень длинное и выразительное заявление.
- Садитесь, - сказал Лапшин. - Гостьей будете!
Написав резолюцию, он спросил:
- Своего видела?
- Видела, - сказала Бочкова, - якогось цыгана допрашивает.
- Этот цыган ему ногу прострелил, - сказал Лапшин, - и ножом его порезал.
- От зверюга чертова! - сказала Бочкова угрожающим голосом.
- Теперь идите в отдел кадров, - сказал Лапшин, - оформляйтесь!
- Она уполномоченной работает? - спросила Катерина Васильевна, когда Бочкова ушла. - Тоже жуликов ловит?
- Главный Пиркентон, - сказал Лапшин смеясь. - Машинисткой она у нас будет.
Катька-Наполеон была в дурном настроении, и Лапшин долго ее уламывал, прежде чем она согласилась поговорить с Балашовой.
- Мы здесь как птицы-чайки, - жаловалась она, - стонем и плачем, плачем и стонем. За что вы меня держите?
- За налет, - сказал Лапшин. - Забыла?
- Налет тоже! - сказала Наполеон. - Четыре пары лодочек...
- И сукно, - напомнил Лапшин.
- Надоело! - сказала Наполеон. - Считаете, считаете. Возьмите счеты, посчитайте!
- Не груби, - спокойно сказал Лапшин, - не надо.
- Как-то все стало мелко, - говорила Катька, - серо, неизящно. Взяли меня из квартиры, я в ванной мылась. Выхожу чистенькая, свеженькая, а в комнате у меня начальнички. Скушала суп холодный, чтобы не пропадал, и поехала.
Она была в зеленой вязаной кофточке с большими пуговицами, в узкой юбке, в ботах и в шляпе, похожей на пирожок. Потасканное лицо ее выглядело еще привлекательным, но глаза уже потеряли блеск, помутнели, и зубы тоже были нехороши - желтые, прокуренные.
- Стонем и плачем, - говорила она, - плачем и стонем. Поеду теперь на край света, буду там, как бывший Робинзон Крузо, с попугаем проводить время. Да, товарищ начальничек? И на гавайской гитаре выучусь играть...