- Разве там имеются безопасные места?
- Это я так читал...
- Ну, написать всякое можно.
Женька поморгал и немножко посмеялся.
- Может, в шахматы сыграем? - погодя спросил он.
Алексей молчал, с завистью разглядывая ухоженного Женьку. Разве так жилось Жмакину в Женькины нынешние годы?
- Или в шашки сыграем? - потише спросил Женя.
- А ты уроки выучил? - удивившись на собственный вопрос, осведомился Жмакин. Или, может быть, он спросил об уроках потому, что никто ему не задавал никогда такого вопроса. - Выучил?
- Здравствуйте, - сказал Женька, - а чего я с Морозовым целый день делал?
- Чертей небось гонял, - сказал Жмакин, - хулиганил где-нибудь возле станции?
- Я не хулиганил, - покраснев, сказал Женька, - я как раз хорошо учусь.
- А может, как раз плохо?
- Нет.
- Хорошо?
- Да.
Женька опустил голову. Он был явно обижен.
- Пионер?
- Да.
- Что ж вы там, пионеры, вокруг елочки ходите, что ли? - спросил Жмакин.
- Вокруг елочки? - очень удивился Женька. - Почему вокруг елочки?
- А чего ж вам больше делать?
Женька даже не ответил. На секунду он вскинул голубые удивленные глаза, потом отвернулся. Потом слегка покачал головой. Еще раз взглянул на Жмакина и тихо, но раздельно и твердо сказал:
- А если вы комсомолец, то мне странно, что вы так говорите.
- Я пошутил, - серьезно сказал Жмакин.
- Раз пошутили, тогда другое дело, - повеселевшим голосом сказал Женька, - может, сыграем в шахматы?
- Сыграем! Тащи!
- А может, вниз пойдем? Там приемник.
- Ну, пойдем.
Они сели возле ревущего приемника и сразу же задумались и замолчали, как полагается всем шахматистам.
- Д-да... - порою говорил Жмакин.
- Уж, конечно, да, - отвечал Женька.
Финляндия ревела им в уши, потом захлопала дверь, пришли и хозяин, и гости, - они не слышали и не видели.
- Так, так, так, - говорил Жмакин.
- Да уж, конечно, так, так, так, - отвечал Женька.
Он раскраснелся, открытое, розовое, детски-припухлое его лицо покрылось мелкими капельками пота.
- Рокируюсь, - говорил он, раскатисто нажимая на "р".
- Рокируйся, - в тон ему отвечал Жмакин.
Только теперь он заметил и окончательно понял, что пришли гости. Они сидели за овальным столом и мирно беседовали в ожидании ужина. Дормидонтов был очень велик ростом и очень широк в плечах, и выражение лица у него, как у всех слишком уж рослых людей, казалось немного виноватым. Второй гость Алферыч - был тоже велик ростом, но как-то казался уже, складнее, проворнее. В лице у него было что-то очень деловитое, и вместе с тем казалось, он вот-вот выкинет такое коленце, что все просто-таки умрут, а он ничего не выкидывал, наоборот, держался очень серьезно и мало смеялся.
Гости молчали, говорил и смеялся один Корчмаренко. Он бил ладонью по столу, толкал кулаком в бок Алферыча, подмигивал Дормидонтову и, вытягивая шею, кричал в кухню:
- Граждане повара, каково там кушанье?
А из кухни отвечали:
- Сейчас, гости дорогие, сейчас, милые!
Жмакин поднялся, чтобы уйти к себе, но Корчмаренко его не пустил.
- Ничего, ничего, - говорил он, - оставайся. Успеешь отоспаться молодой еще. Кабы жена была, ну, дело другое.
И смеялся, сотрясая весь дом.
Жмакин тоже присел к овальному столу.
- И пить будем, - сказал Корчмаренко, - и гулять будем, а смерть придет - помирать будем. Верно, Алферыч?
Алферыч взглянул озорными глазами на Жмакина и, вздохнув, сказал:
- Не без этого, Петр Игнатьевич.
Потом Корчмаренко вынес из соседней комнаты скрипку, поколдовал над ней, отвел бороду направо и, взмахнув не без кокетства смычком, сыграл мазурку Венявского. Играл он хорошо, лицо у него сделалось вдруг печальным, большой курносый нос покраснел. Дормидонтов слушал удивленно, почти восторженно, Алферыч задумался, выдавливая ногтем на скатерти крестики. Жмакин слушал и жалел себя. Из кухни вышла Клавдия - дочь Корчмаренко раскрасневшаяся от жара плиты, миловидная, прислонилась спиной к печке, сразу же заплакала, махнула рукой и ушла.
- Эх, Клавдя, - с грустью сказал Корчмаренко, - сама мужика выгнала и сама жалеет. А мужик непутевый, дурной...
Он вдруг зарычал, как медведь, налился кровью и захохотал.
- Как она его метелкой, - давясь от смеха, говорил он, - и слева, и справа, и опять поперек. А я говорю - правильно, Клавдя! Так и выгнала!
Он вскинул скрипку к плечу, прижал ее бородою и начал играть что-то осторожное, скользящее, легкое, бросил на половине, чихнул и, угрожающе подняв скрипку над головой, пошел в кухню. Через секунду из передней донесся его уговаривающе-рокочущий бас и всхлипывания Клавдии, потом слова:
- Ну и пес с ним, коли он такой подлюга, подумаешь, невидаль...
Ужин был обильный, вкусный, веселый. Много пили. Клавдия развеселилась и сидела рядом со Жмакиным, он искоса на нее поглядывал, и каждый раз она ему робко и виновато улыбалась. Пили за хозяина, он смущался, тряс большой, всклокоченной головою и говорил каждый раз одно и то же:
- Чего ж за меня, выпьем за всех.
Говорили про завод, про техника Овсянникова, про бюро технического нормирования и про то, что всю "еремкинскую шатию" надо гнать с производства в три шеи.
- Разве ж это рабочий класс? - сердился Алферыч. - Халтурщики они, а не рабочий класс. Особо секретными замками на толкучке торгуют, это что же? Позор, стыд и срам!
Жмакин слушал внимательно: про такое он только читал в газете, прежде чем свернуть из этой самой газеты "козью ножку". Или со скукой слушал по радио. А тут пожилые люди толковали об "еремкинской шатии" как о своих кровных врагах. Кто они - эта "еремкинская шатия"? Наверное, перевыполняют нормы, и из-за них снижаются расценки? Но по ходу спора Жмакин понял, что все совсем не так. "Еремкинская шатия" позорила рабочий класс - вот в чем было дело.
- Ворье! - цедил Корчмаренко. - Расхитители времени. Из государственного материала, из дефицитного, замки строят налево. И за счет своего рабочего дня. Сажать их надо как преступников, а не чикаться и речи говорить...
Страх прошиб Жмакина. "Ворье, сажать!" О чем это? Может быть, они знают, чем он промышлял нынче? Может быть, это намек? Нет, нет, они говорили вовсе не о нем!
- Ты партийный, - сказал Дормидонтов Корчмаренко, - тебе начинать. Поставь вопрос на производственном совещании.
- Тут дело не в партийности, - сказал Корчмаренко, - при чем тут партийность? Пожалуйста - выступай!
Они заспорили.
Жмакин вдруг очень удивился, что Корчмаренко - партийный.
Пришла старуха с огромным блюдом горячих оладий и села между Жмакиным и Алферычем. Жмакин все больше пьянел. Старуха положила ему на тарелку оладий, сметаны, какой-то рыбы.
- Не могу, наелся, - говорил Жмакин и проводил по горлу, - мерси, не могу.
Но старуха отмахивалась.
Он налил ей большую стопку, чокнулся и поклонился до самого стола.
- Вашу руку, - сказал он, - бабушка! Мерси!
Он пожал ей руку и еще раз поклонился, потом выпил с Клавдией. Теперь ему казалось, что он уже давно, чуть ли не всегда живет здесь, в этом домике, участвует в таких разговорах, слушает радио, играет в шахматы.
- Позвольте, - сказал он и протянул руку с растопыренными пальцами над столом, - позвольте, я так понимаю, что вы, как новаторы производства, имеете принципиальные разногласия с отстающим элементом. Везде имеются новаторы и прочие элементы, вплоть до вредительства...
- Дурачок ты! - вздохнул Корчмаренко. - Дурачок, и уши холодные. Какое у нас вредительство? Есть шайка-лейка ворья, надо ее ликвидировать, а у нас существуют, понимаешь, предрассудки товарищества, не понимают некоторые, что хотя наш заводик и не гигант индустрии, а наш, собственный...
- Ну, хорошо, - согласился Жмакин. - А дальше?
Все они были ему врагами. Не только Лапшин, Окошкин, Побужинский, не только стрелок из охраны, не только те, у кого он срезал сумочки, но и эти, которым он ничего дурного не сделал, эти - тоже его враги, у них есть свой завод и шайка-лейка ворья, которую они хотят ликвидировать. Со страхом он огляделся и опять спросил: