- А дальше?
- Ну и все! - сказал Корчмаренко. - Ты, конечно, молодой человек, тебе не разобрать, какая еще драка идет между старым и новым. Нам, пожилым, виднее.
- Тогда - выпьем! - предложил Жмакин.
- Это - можно.
- Я беспартийный человек, - отчаянным голосом, опрокинув стопку, заговорил Жмакин, - но я понимаю. Вы - прогрессивные, вот вы кто!
Ему очень хотелось, чтобы его слушали, хотя говорить было совершенно нечего. И хотелось, как тогда, в вагоне, походить по опасному краешку, над устрашающей крутизной, над пропастью, о которой он где-то когда-то что-то читал.
- И ворье надо душить! - крикнул Жмакин. - Беспощадно! Всех, кто мешает строить новую жизнь, - к ногтю? На луну! Высшая мера социальной защиты расстрел!
- Горяченький ты у нас! - без улыбки, жестко сказал Корчмаренко. Расстрел, шуточки? Беспризорник булку стянул - его к стенке, да? Да и нашу шайку-лейку стрелять нельзя. Разбираться надо в каждом отдельном случае, не торопясь, спокойненько. Дай, брат, власть такому, как ты, - сразу вредительство откопаешь. А какой он вредитель, наш, допустим, Есипов, когда он чистая шляпа и собственные калоши по десять раз на дню забывает. Давеча золотые часы фирмы "Павел Буре" на гвоздике в уборной оставил. А бородочка совершенно как у вредителя в кино и голос тоже скрипучий, занудливый.
- Все это ли-бе-ра-лизм! - с трудом выговорил Жмакин. - Буржуазный либерализм!
- Э, браточек! - засмеялся Корчмаренко.
Жмакин вдруг увидел, что Корчмаренко трезвый, и ему стало стыдно, но в следующую секунду он уже решил, что пьян-то как раз Корчмаренко, а он, Жмакин, трезвый, и, решив так, он сказал: "Э, брат!" - и сам погрозил Корчмаренко пальцем. Все засмеялись, и он тоже засмеялся громче и веселее всех и грозил до тех пор, пока Клавдия не взяла его за руку и не спрятала руку вместе с упрямым пальцем под стол. Тогда он встал и, не одеваясь, без шапки, вышел из дому на мороз, чтобы посмотреть - ему казалось, что надо обязательно посмотреть, - все ли в порядке.
- Все в порядке, - бормотал он, шагая по скрипящему, сияющему под луной снегу, - все в порядочке, все в порядке.
Мороз жег его, стыли кончики пальцев и уши, но он не замечал - ему было чудно, весело, и что-то лихое и вместе с тем покойное и простое было в его душе. Он шел и шел, дорога переливалась, везде кругом лежал тихий зимний снег, все было неподвижно и безмолвно, и только он один шел в этом безмолвии, нарушая его, покоряя.
- Все в порядке! - иногда говорил он и останавливался на минутку, чтобы послушать, как все тихо, чтобы еще больше удовольствия получить от скрипа шагов, чтобы взглянуть на небо.
Но вдруг он замерз.
И сразу повернул назад. Теперь луна светила ему прямо в лицо. Он бежал, выбросив вперед корпус, отсчитывая про себя:
- Раз, и два, и три, раз, и два, и три!
У дома на него залаял пес.
- Не сметь! - крикнул Жмакин. - Ты, мартышка!
Дверь была приоткрыта, и на крыльце стояла Клавдия в большом оренбургском платке. Она улыбнулась, когда он подошел.
- Я думала, вы замерзли, - сказала она, - хотела вас искать.
- Все в порядке, - сказал он, - в полном порядочке.
У него не попадал зуб на зуб, и он весь просто посинел - замерз так, что не мог вынуть из коробки спичку, не гнулись пальцы.
- Давайте, я вам зажгу, - сказала она, - вон у вас пальцы-то пьяные. Я заметила, у вас пальцы давно пья-я-яные...
- Просто я замерз, - сказал он.
Они стояли уже в передней. Там за столом всё еще спорили и смеялись. Из кухни прошла старуха, усмехнулась и шальным голосом сказала:
- Ай, жги, жги, жги!
Она тоже выпила.
- Клавдя, - сказал Жмакин, - я тебе хочу одну вещичку подарить на память. - Он вдруг перешел на "ты". - Она у меня случайная.
Клавдия молчала.
- Постой здесь, - сказал он и побежал к себе по лестнице.
В своей комнате он вынул из чемодана сумку, украденную днем, вытряхнул из нее деньги, подул внутрь, потер замок о штанину, чтобы блестел, и спустился вниз. Клавдия по-прежнему стояла в передней.
- На память, от друга, - сказал Жмакин, - бери, не обижай.
Она смотрела на него удивленно и сумку не брала.
- Бери, - сказал он почти зло.
- Да есть же у меня сумка, - кротко сказала Клавдия.
- Бери!
Он уже косил от бешенства.
- Задаешься?
Клавдия молчала.
- Фасонишь?
В голове у него шумело, он вздрагивал.
- В кухню пойдем, - сказала Клавдия, - морозно же!
- Либерализм! - крикнул он в сторону комнаты, туда, где по-прежнему спорили. - Да!
Клавдия засмеялась. А он вдруг заметил, что лакированный ремешок на сумке разорван. Неужели она еще не успела разглядеть?
- Не берешь подарок? - почти спокойным голосом сказал он. - Не надо!
И, мгновенно открыв дверцу плиты, сунул сумку в раскаленные оранжевые угли.
- От, крученый! - сказала Клавдия. - От, дурной! Ну, просто бешеный.
- Ладно! - величественно отмахнулся Жмакин, пошел в столовую и сел на свое место.
Все слушали Корчмаренко, который густым басом вспомнил империалистическую войну. Мазурские болота и ранения - дважды пули пробили ему легкое, в сантиметре одна от другой. Рассказывал Корчмаренко хорошо, совсем не жалостно, все точно видели, как полз он, раненый, умирающий, и как помогал ему тоже раненый, так и оставшийся неизвестным, бородатый солдат-сибиряк.
Жмакин налил себе водки, выпил и спросил:
- А кто из вас знает тайгу?
Никто толком не знал. А Жмакину страшно хотелось говорить. Он чувствовал, что у кафельной печки стоит Клавдия, так пусть же послушает и про него, про то, как жилось ему на этом свете.
- Все мы нервные, - сказал он, - все немного порченые. У кого война, у кого работа. Достижения тоже даром не даются. Вот, например, я - молодой, но жизнью битый и даже психопат. И сам знаю, а удержаться не могу. Прямо накатывает иногда...
- Ничего себе жильца подобрали, - подмигнул Корчмаренко Клавдии.
- Кроме шуток, - продолжал Жмакин. - Такие были переживания - не каждый выдержит. Работал на Дальнем Севере, и происходит, понимаете, такая история...
Он опять рассказал о побеге, о волках, о ночевках в ямах. Старуха тихонько плакала. Корчмаренко вздохнул. Жмакин не оборачивался, он знал, что рассказывает недурно и что Клавдия слушает и жалеет его.
- Еще не то бывает, - сказал он значительно и опять выпил.
Ему очень хотелось рассказать, как страшно и одиноко в Ленинграде, как он бежал от Лапшина, но то уже нельзя было рассказать, и тогда, таинственно подмигнув, он рассказал о себе так, как будто он был Лапшиным: как он, Лапшин, ловил Жмакина, и как он этого Жмакина поймал и привел в розыск, и как Жмакин просил его отпустить, и как он, Лапшин, взял да и не отпустил.
- И очень просто, - говорил Жмакин, чувствуя себя как бы Лапшиным. - Их не очень можно отпускать. Это народ такой. Вот у меня был случай...
И он рассказал про себя как про сыщика, как он, сыщик, ловил одного жулика по кличке "Псих", и как этот "Псих" забежал на шестой этаж, позвонил, проскочил квартиру, да по черному ходу - и поминай как звали.
- Ушел? - спросил Корчмаренко.
- И очень просто, - сказал Дормидонтов.
- Во, черти! - восторженно крикнул Корчмаренко, захохотал и хотел шлепнуть ладонью по столу, но попал в тарелку с растаявшим заливным и всех обрызгал. После этого он один так долго хохотал, что совсем измучился.
- Вы что ж, агентом работали? - спросил Алферыч, пронзая Жмакина озорным взглядом.
- Разное бывало, - отвечал Жмакин уклончиво.
Потом Корчмаренко играл на скрипке, и все сидели рядом на диванчике и слушали. А когда гости уже совсем собрались уходить, Корчмаренко предложил спеть хором, и Клавдия начала:
Среди долины ровныя,
На гладкой высоте...
Спели и разошлись. Но Корчмаренко еще не хотел спать и не пустил Жмакина. Они сели за шахматы. Оба закурили и насупились: