- Я одного знал, - говорил он Клавдии, когда они одевались. - Такой мужчина с пузиком, сам, между прочим, баптист. А тут развели бодягу...
- Кого ты только не знал...
- Были встречи! - загадочно ответил Жмакин. - Под небом знойным Аргентины...
Назад они ехали тоже в такси, и не до вокзала, а до самой Лахты. Было очень холодно. Шофер попался старый и рассерженный. Тотчас же за лесопильным начало сильно трясти, расхлябанный автомобиль так грохотал, что говорить сделалось невозможно. Клавдия сидела в уголке, поджав ноги и глядя на прыгающие за слюдяным окном снега, на желтую луну, на убегающие назад огни города. Жмакин закрыл глаза, спрятал руки в карманы, надвинул кепку поглубже. Несомненно, он вел себя глупо, глупее глупого. Клавдия подозревала. Зачем он швыряется деньгами? Вот нанял такси и заплатит рублей сорок, никак не меньше. Что она думает о нем, сидя в углу? Он покосился на нее уже враждебно. Или накупил в магазине вина и закусок и дорогих невкусных папирос. И сыру, которого терпеть не может. Зачем? Корзина стояла в ногах, он слегка уперся в нее носком сапога, ее легко раздавить. Автомобиль вдруг стал приседать на левую сторону, потом остановился. Шофер велел вылезать. Клавдия уронила перчатку и нагнулась, чтобы ее поднять. Шофер прикрикнул.
- Что? - спросил Жмакин.
- Поторопиться прошу, - сказал шофер, сбавляя тон.
- Просишь? - спросил Жмакин.
- Так точно, прошу, - роясь в инструментах, сказал шофер.
Жмакин ему нарочно не помог менять резину.
- Мы пойдем, - сказал он, - а ты нас догонишь.
И, крепко взяв Клавдию под руку, пошел. У столбиков Клавдия неожиданно тяжело на него оперлась. По-прежнему она даже не взглянула на Жмакина. Они шли молча. Да и о чем им было говорить? Он спросил у нее - холодно ли ей? Она сказала: "Да, немножко холодновато". Но когда он предложил ей свой теплый шарф, она отказалась. Он старался вести ее побыстрее, чтобы она не очень застыла, но она точно упиралась.
- Устала? - спросил он.
- Нет, - не сразу ответила Клавдия.
Наконец машина догнала их. Они опять сели. Он вдруг почувствовал, что Клавдия дрожит.
- Ну вот, - сказал он, - теперь простудишься.
Он поднял повыше ей воротник, застегнул пуговицу у горла и обнял ее за плечи. Она прижалась к нему, и он почувствовал, что она вовсе не дрожит и что плечи ее вздрагивают, что она плачет. С беспокойством, со злобой и с жалостью - на него всегда слезы женщин так действовали - он спросил ее, что с ней. Она не отвечала. Потом высвободилась от него, вытерла лицо перчатками, высморкалась и опять стала смотреть в прыгающее слюдяное окошко, Жмакин молчал, ничего не понимая. Так они доехали до дому. Пока он расплачивался с шофером, она отворяла двери своими ключами. Он поднялся в мезонин. В печке еще тлели уголья. Он подбросил дров, засветил лампу, сел на постель не раздевшись, почувствовал себя очень усталым. Клавдия ходила внизу, умывалась, он слышал плеск воды в кухне и бренчание рукомойника. Потом зашла к нему. Он встал ей навстречу. Она сильно напудрилась и переоделась в домашнее, застиранное платье с пояском на пуговках. На плечах у нее был платок.
Она молча улыбалась. Он подошел к ней вплотную, напряженный, измученный, поглядел на нее, потом сказал:
- Давай покушаем.
Она ответила:
- Давай.
Села, сбросила с одной ноги туфлю и спрятала ногу под себя. Он снял пальто, расставил на столике еду, налил водки в розовую чашку, но Клавдия пить не стала.
- И ты не пей, - сказала она, отодвигая от него чашку.
Но он выпил и эту чашку, и еще две. Он очень волновался. Ему все казалось, что Клавдия встанет и уйдет.
- Ты не скучай, - говорил он ей, - ты кушай. Ты не смотри на меня, что я не кушаю, я, когда пью, я не могу кушать. На-ка, съешь яблоко.
Она не ела и улыбалась.
- Что ты улыбаешься, - спрашивал он раздраженно, - чего нашла смешного?
- Так, - отвечала Клавдия.
Водка согрела его, он раздражался все больше, ему не нравилось, что Клавдия улыбается.
- Ничего смешного, - говорил он, наливая в чашку портвейн, - на, выпей.
- Не хочу.
- Дамское же, сладенькое.
- Не буду.
- Тогда я выпью.
- Пей, если дурной.
Он выпил сладкое противное вино и закурил папиросу. Он косил немного. Алкоголь сделал его вдруг настороженным, подозрительным.
- Ты за мной не следи, - сказал он, - не следи, что у меня много денег. Я на транспорте премию получил и теперь гуляю. Как ты считаешь - могу я гулять на премию?
Клавдия перестала улыбаться.
- Можешь, Коля, - сказала она твердо.
Он взглянул на нее, ему показалось, что она издевается над ним, почему Коля? И встретился с ее глазами. Теперь он вспомнил, почему Коля.
- А как твоего мужика звали? - спросил Жмакин. - Которого ты метлой? Как его звали?
- Алексеем. Лешей.
Он засмеялся и покрутил головой. Клавдия сидела серьезная, кутаясь в платок.
- Дочка спит?
- Спит.
- А мы гуляем, - сказал Жмакин, - верно? Все спят, а мы гуляем. И дочка спит, и гражданин Корчмаренко спит, и Женька спит. А у нас вся жизнь в огнях.
- Где же ты огни увидел? - спросила Клавдия.
- Все в порядке, - сказал Жмакин, - все, Клавочка, в порядке.
Она внимательно на него посмотрела, потом вздохнула.
- Пьяненький?
Встала, подошла к нему, взяла его за волосы и отогнула ему голову слегка назад.
- Псих ты, - медленно говорила она, - что ты за человек такой? Пьяный, совсем пьяный...
Он закрыл глаза: ему сделалось легко, немного качало.
- Клавдя, - сказал он, опять открыв глаза, - Клавденька...
Ему захотелось плакать. Она гладила его по лицу, потом он почувствовал, что она целует его мягкими, горячими раскрытыми губами в щеки, в переносицу, в висок.
- Клавдя, - говорил он тихо и покашливал. - Клавденька, выходи за меня замуж. А? Я тебя с дочкой возьму. И поедем куда-нибудь. На линию. - Он вспомнил это слово и убежденно его повторял. - На линию поедем. А? И на линии, знаешь? Устроимся. Чего тебе здесь?
Он налил себе еще из бутылки и выпил, потом протянул Клавдии яблоко.
- На.
Она взяла, смеясь.
- Ешь.
Она откусила.
Жмакин потирал лицо ладонью. Мысли разбегались, он не мог их собрать.
- Я, Клавдя, напился, - сказал он, - но это ничего не значит. Все будет в порядочке... Выйдешь за меня?
- Нет, - сказала она серьезно.
- Почему?
- Не выйду, - сказала она. - Ты пьяненький и болтаешь пустяки разные. Иди лучше спать ложись, и я пойду. Ночь уже.
- Ты не пойдешь, - сказал он.
- Почему?
- Ты здесь ляжешь!
Он поднялся и с трудом подошел к ней. Она молчала. Жмакин неловко обнял ее за шею и поцеловал в горячий рот.
- Клавка, - сказал он, - живо!
- Не дури, - строго ответила она, - какой командир!
И отошла к печке. Он смотрел, как она швыряла дрова в огонь, как заглянула - хорошо ли горят, как поднялась и поправила платок на плечах. Он сел на постель. Его раздражало Клавдино спокойствие, ее уверенность, неторопливые и плавные движения.
- Поди сюда, - сказал он.
Она подошла. Кровать была невысокая. Жмакин, не вставая, обнял ноги Клавдии выше колен. Она уперлась ладонями в его плечи. Он уже ничего толком не соображал, но она все же вырвалась от него и прикрутила фитиль в керосиновой лампе, потом дунула в стекло. Сразу обозначился серебристый квадрат окна. В комнате стало теплее и тихо сделалось так, что Жмакин услышал, как Клавдия расстегивает на себе какие-то кнопки. Одна не расстегнулась, и Клавдия дернула материю с такой силой, что материя разорвалась. Он сидел в той же позе, упираясь руками в колени и глядя в темноту, туда, где, вероятно, раздевалась Клавдия. Она сбросила туфли. Потом он услышал шелестящий легкий звук снимаемых чулок. Потом что-то стукнулось едва слышно - вероятно, пряжка от подвязки, и тотчас же Клавдия оказалась перед ним, но он ее не увидел, она встала на кровать, отбросила ногой одеяло и легла, закрывшись до горла.
- Ну, - сказала она, - Коля!