- Сделайте мне очную ставку с Корнюхой! - почти взвизгнул Дроздов. - И прошу меня на бас не брать, я не маленький!
- Я тоже, Дроздов, не маленький! - сказал Лапшин. - Слушайте меня внимательно. Каравкин положился на Корнюху, думая, что тот в его руках. Но люди типа Корнюхи ищут где глубже. Ему нужно было уйти от Каравкина, перестать зависеть от него, исчезнуть. И он перекинулся к вам, попросив очень небольшое, с вашей точки зрения, вознаграждение. Так как Корнюха был своим в семье Каравкина, то он точно выяснил для вас, что Каравкина вызвали в правление и что он там будет не менее двух часов. Именно Корнюха позвонил в квартиру семнадцать после часа дня, вошел и сказал, что Каравкин арестован нами. Супруга Каравкина - Анна Александровна - по совету Корнюхи собрала в желтый кожаный чемодан все деньги, бриллианты, золото и прочее. А вы с вашими мальчиками ждали ее в подъезде. Вас было трое. Когда Анна Александровна захлопнула за собой дверь, вы вежливо задержали ее, отрекомендовались сотрудником уголовного розыска, изъяли чемодан, сели в машину и уехали. Операция эта на вашем языке называется "разгон", так? И при всем этом вы были совершенно уверены в успехе, так как знали, что Каравкин не поднимет шума, потому что деньги его и ценности - краденые. И Каравкин действительно шума не поднял. И не поднял бы...
- Так как же? - сухими губами, едва слышно спросил Дроздов. - Так как же вы...
- Вам желательно узнать, как же? - лениво усмехнулся Лапшин. - Нет, Дроздов, вам это не узнать. Во всяком случае, не так же, как об этом пишут в книжках. Совсем не так же. Ну а теперь будем писать.
- Шофер был ваш, - сказал Дроздов. - Я тоже как-нибудь разбираюсь.
- Шофер-сыщик, это я видел в кино, году в двадцать шестом, - сказал Лапшин. - Может быть, мы даже вместе видели, вы тогда очень любили кино, Дроздов...
Мирон вздохнул.
- Мало ли что я любил! - сказал он, подвигая к себе чернильницу, перо и бумагу. - Мало ли что? А чашечку черного кофе по-турецки в Батуми? А лангусты? А макрель с холодным белым вином?
- Где Корнюха? - внезапно, грубо и угрюмо спросил Лапшин.
- Я не приставлен к вашему Корнюхе! - нагло ответил Дроздов. - Откуда я могу знать, что этот губастый наводчик и есть Корнюха?
Лапшин молча поднялся и пошел к окну. На площади уже зажглись фонари. Вечер был бесснежный, морозный, сухой. Там, где-то в этом вечере, ходит Корнюха, мучается Жмакин, позванивают коньками братья Невзоровы. Нелегкий нынче день, и завтра будет не легче, и послезавтра.
- Когда кончите с делом Каравкина, напишите подробно всю историю ограбления завхоза Федулина, - будничным голосом произнес Лапшин. - Вы слышите, Дроздов?
- Что я - писатель, все время писать? - ответил Мирон. - Кто вам дал дело, пускай и пишет.
- Двое уже написали - Маркевский и Долбня.
- Написали? - воскликнул Дроздов.
- А почему же не написать? Картинка ясная, запираться глупо. А вы все не дураки.
- Это разумеется, - согласился Дроздов. - Просто, гражданин начальник, я не люблю процесс писания. Рука устает, честное слово.
- Оно так, - подтвердил Лапшин, - тем более вам, Дроздов, длинно приходится писать, голова-то всей шайке - вы, вам с горы виднее.
Некоторое время Мирон молча писал, потом осведомился:
- Кстати, гражданин начальник, я могу надеяться на получение передачи? У меня тут проживает одна дама, она уже не очень молодая, но я лично помню ее "еще светлокудрой", как написано у поэта.
- Адрес и фамилию дамы тоже напишите! - посоветовал Лапшин. - Мы с ней побеседуем, а там видно будет.
- А это по-джентльменски?
- Абсолютно. Тем более, что фамилия дамы - Жерносеков и зовут ее Севастьян Модестович. Так, Дроздов?
- Какой-то вы прямо гипнотизер! - сказал Мирон. - Чтение мыслей на расстоянии. Если хотите знать мое искреннее мнение, то вы блестящий работник, и я совершенно не понимаю, почему вы еще не самый большой начальник по нашей части.
Когда Дроздова увели, Лапшин позвонил Николаю Федоровичу и велел прислать Толю.
- Он свою кашу пошел есть! - ответил Бочков.
Толя был самым молодым в бригаде и, как выразился о нем однажды Криничный, "настырно храбрым". Либо он что-то доказывал сам себе, либо закалял свою волю, либо рисовался перед более опытными работинками - понять было трудно, но во всяком случае хлопот он доставлял немало. И сейчас Иван Михайлович решил провести с Грибковым душеспасительную беседу.
- Вот что, - прикрывая трубку ладонью, негромко говорил Лапшин. - Вот что, Николай Федорович, посмотри ты, пожалуйста, за ним, вернее - присмотри. Как говорится - греха бы не случилось. Лезет парень на рожон.
- Трудный случай! - со вздохом сказал Бочков. - Исключительно трудный. У Анатолия, главное, еще теория своя есть.
- Какая такая теория?
- А он ее сам доложит, не утаит. Он ее любит развивать - эту самую теорию. И вам разовьет. Да, очень трудный случай...
- Да чем трудный?
- Горит парень, Иван Михайлович. И я вам прямо заявляю: когда смотрю на комсомольский значок Грибкова, думаю - хорошо батьке, родившему такого сына.
- А как его батьке будет, когда такого сына, например, ранят? Инвалидом сделают? Ты об этом думал или не думал, Николай Федорович?
Бочков молчал.
Лапшин заговорил строже:
- В ближайшие дни надо без шума и без обиды нашего Толю на какую-нибудь тихую работенку поставить. Аккуратно только и дипломатично. Повзрослеет чуток, охладится, тогда вернем на оперативную. А нынче из столовой придет пусть ко мне явится, я ему мораль прочитаю...
Положив трубку, Лапшин потянулся, закурил и опять открыл томик Шиллера. Перелистывая страницу за страницей, он словно бы слышал опять глуховатый и усталый голос Стюарт - Балашовой, когда она говорила:
Могут с нами низко
Здесь поступить - унизить нас не могут...
"Черт его знает, в чем дело! - подумал Лапшин. - Из жизни монархий и династий, а прямо за горло держит. Отчего?"
Он еще полистал том и опять услышал голос, исполненный усталого презрения, холодно-насмешливый и в то же время совсем не театральный:
Я вижу этих доблестных вельмож
При четырех монархах без стыда
Четырежды меняющими веру...
Строгий Павлик принес почту и вечернюю газету. Лапшин кивнул. Павлик сухо доложил:
- Там Грибков дожидается. Войти ему?
Зазвонил телефон, это с Трехозерного хутора сообщали, что водолазы работают четвертый день, но лед очень толстый, покуда "предмет" не найден. Лапшин улыбнулся - конспираторы тоже - "предмет"! И взглянул на Толю Грибкова. Тот стоял перед письменным столом, покусывая губы, - подтянутый, светловолосый, стройный. Разговаривая по телефону, Иван Михайлович машинально поглаживал томик Шиллера. Грибков - он перехватил его взгляд старался прочесть на корешке золотое тиснение.
- Шиллер, Шиллер! - сказал ему Лапшин, закрыв трубку ладонью. - Фридрих Шиллер! - И протянул книгу.
Потом, отговорив с Трехозерным, велел:
- Садись вот в кресло, побеседуем!
Анатолий сел, поглаживая корешок книги. Иван Михайлович осведомился!
- Это правда, что ты для укрепления воли спишь дома не на кровати, а на тонком одеяле, на полу?
Толя мучительно и мгновенно покраснел.
- Правда?
- Мама нажаловалась?
- Мама. И не нажаловалась, а просто позвонила мне и попросила, чтобы я с тобой поговорил. Масла тоже не ешь? И конфет? И вместо чая или кофе пьешь горячую воду?
Грибков теперь был красен так, что Лапшину стало его жалко.
- В быту необходимо отделять то, без чего нельзя прожить, от того, что находится на грани роскоши, - не глядя на Лапшина, произнес Грибков. Сегодня я пью кофе с молоком и с сахаром, завтра я желаю пить шоколад, а послезавтра мне не хватает денег на шампанское, ликеры и такси. Изучение психологии преступника...