- Жрать! - обиделся Агамирзян. - Жрать - это просто, а вот к этой сволочи привыкнуть - думаешь, легко? Есть такие - идут с костылем, смотрите все, какой-такой я пострадавший инвалид. А я не хочу! Я еще танцевать буду! Я эту механику одолею, а не она меня. Теперь новый мне протез сделают, тогда посмотрим, кто хозяин будет - я или он...
- Над кем хозяин? - не понял Жмакин.
- Над своей судьбой, - строго произнес Агамирзян. - Впрочем, это все пустяки. Я к тебе за делом приехал. Иди ко мне работать, сначала в лаборанты, а там видно будет.
- Это которые посуду моют? - вежливо, но с некоторым презрением в голосе осведомился Алексей.
- Почему непременно посуду?
- Все лаборанты всегда посуду моют, - сказал Жмакин. - И надеются впоследствии в люди выйти. Но только никогда не выходят. Это я читал в книге. Ну и, конечно, для вашей специфической работы анкетка моя не тянет. У меня даже паспорта нет.
- Сегодня нет - завтра есть!
- Это еще неизвестно, - медленно и значительно сказал Жмакин. Совершенно неизвестно. И опять же вопрос прописки. Если человек сильно поднаврал в истории своей жизни, то с пропиской, дорогой товарищ Агамирзян, у нас долго и бдительно разбираются. А я, как тебе известно, поднаврал.
Глаза его смотрели задумчиво и чуть-чуть насмешливо.
Агамирзян осведомился:
- Что же вы предполагаете делать? Опять покончите с собой?
- Зачем?
- А как же! Вы вновь попали в тупик, Жмакин. А такие, как вы, очень любят тупики, это я заметил.
Жмакин, казалось, не заметил тона Агамирзяна. Потянувшись, он сказал:
- Получил я однажды в библиотеке в одной книжку. И так как временем располагал достаточным, то книжку эту хорошо изучил и даже сдал по ней экзамен одному здорово подкованному "бандиту за рулем".
- Кому-кому?
- А про него так написано было в газете. Он эту газету при себе всегда имел. Кудрявый ему фамилия была, шофер он. В пьяном виде сильно набезобразничал и получил хороший срок. Вот я ему всю теорию автомобильного дела и сдал. Отметка была ровно "пять".
- Автомобили будете конструировать?
- Ну, на это другие мозги нужны. Подучусь практически - дело невеликое - и стану шоферить. Шоферишка шоферит. Всего делов.
Бывшая лыжница, ныне теща и домашняя хозяйка Александра Андреевна принесла Жмакину обильный завтрак, а Агамирзяну, как гостю, стакан крепкого чаю с лимоном. Агамирзян галантно поблагодарил, выпил чай, записал Жмакину все свои телефоны и поднялся. Жмакин на прощание сказал задумчиво:
- Ты меня, друг, прости, но я имел время для рассуждений и решил так: ежели завязать, как у нас говорится, ежели начисто завязать, то нужно самому подыматься. И не через конторскую работу, а лаборант - это вроде в конторе. У меня теперь семья, подниматься нужно на ноги, заработок нужен приличный. Заимею права, получу грузовичок, буду и шоферить, и грузить - я мальчичек здоровый, управлюсь...
Агамирзян, стоя у двери, помахал рукой. Ему было немножко обидно, что он ничем не помог этому странному парню, но он понимал, что Жмакин прав. Предложить, что ли, денег? Нет, не таков Жмакин.
А Жмакин сидел и покуривал, размышляя. Ох, о многом следовало ему еще подумать, об очень многом...
Окошкин женился
В субботу поздно вечером Окошкин официально сообщил Лапшину и Ханину, что женится, а в воскресенье прямо с ночного дежурства пришел домой за вещами.
- Ух, у тебя вещей! - говорила ему Патрикеевна, швыряя на середину комнаты носки, старый ремень и грязные гимнастерки. - За твоими вещами на грузовике надо приезжать. На, бери вещи! Ве-щи ему подай!..
- И синий штатский пиджак, - плачущим голосом просил Василий Никандрович, - там в кармане был такой футлярчик металлический...
Лапшин и Ханин сидели на стульях рядом, и обоим было жаль, что Васька уезжает.
- Жалованье мне заплатил! - сказала Патрикеевна. - В чем дело?
- И была у меня еще такая вещичка из клеенки, - ныл Василий, - что ты, правда, Патрикеевна?..
- А сам ищи! - сказала Патрикеевна. - Раз так, то ищи сам! Хоть бы десятку подарил: дескать, на, старуха, купи себе пряничков, пожуй. Не буду искать!
Она села и с победным видом встряхнула стриженой головой. Только что у себя в нише она выпила мерзавчик водки, и теперь ей казалось, что ее всегда обижали и что надо наконец найти правду.
- Тяпнула небось, - сказал Окошкин, запихивая все свое добро в корзинку и в чемодан.
- На свои тяпнула, - сказала Патрикеевна. - На твои не тяпнешь.
- Ура! - сказал Васька.
Уложив вещи, Окошкин сел на свою кровать, на которой уже не было матраца и подушек, и помолчал. Ему было чего-то неловко и казалось, что Лапшин недоволен.
- На свадьбу не зовешь? - спросил Ханин.
- После получки, - сказал Васька, - обязательно.
Патрикеевна вдруг засмеялась и ушла в нишу.
- Психопатка! - обиженно сказал Окошкин. - И чего смешного?
Он вообще был склонен сейчас к тому, чтобы обижаться.
Поговорили о делах, о комнате, в которой молодые будут теперь жить, о теще.
- Теща замечательная, - вяло произнес Окошкин. - Культурная и хозяйка таких поискать. Пироги печет - закачаешься...
Ханин вдруг засмеялся.
- У одной народности, - сказал он, - не помню у какой, читал я: когда что-либо утверждают, то головой качают отрицательно, и наоборот. Для нас тут ужасающее несоответствие жеста и содержания. Так же и с твоими рассуждениями по поводу тещи.
Василий сделал непонимающее лицо и стал надевать перед зеркалом фуражку. Лапшин тихонько насвистывал "Кари очи". Фуражка у Окошкина была новая, и надевал он ее долго: сначала прямо, потом несколько наискосок и кзади. Ханин долго и серьезно следил за ним, потом поднял руку и крикнул, как кричат, когда на веревках подтягивают вывеску или что-нибудь в этом роде:
- О-то-то! Стоп! Хорош!
- Хорош?
- Хорош! - подтвердил Лапшин.
- Ладно! - сказал Василий Никандрович. - До свиданьица!
У него было такое чувство, что его все время разыгрывают. Подойдя к Лапшину, Вася подщелкнул каблуками и козырнул, глядя вбок.
- Будь здоров, Вася! - сказал Лапшин и подал Окошкину руку.
- Будь здоров, не кашляй! - из ниши сказала Патрикеевна.
- Не поминайте лихом! - сказал Васька, по-прежнему глядя вбок.
- Чего там! - сказал Лапшин.
Попрощавшись с Ханиным, Васька взял корзину, чемодан и постель. Лицо у него сделалось совсем обиженное.
- Легкой дороги! - сказала Патрикеевна из ниши и захохотала.
- Счастливо оставаться! - ответил Васька.
Лапшин и Ханин сидели на своих стульях. Ханин морщил губы.
- Заходи в гости! - сказал Лапшин.
Васька ушел, и Патрикеевна сказала:
- Баба с возу - кобыле легче.
Она достала со шкафа постель Ханина, разложила ее на пустой кровати и повесила в изголовье бисерную туфлю для часов.
- А на него я жаловаться буду, - сказала она, - напишу куда следует. Повыше групкома тоже есть начальство.
Солнце ярко светило во все большие окна, с улицы доносилась глухая музыка - проходила военная часть с духовым оркестром, - и настроение у Лапшина было и приподнятое, и печальное. Он сидел на венском стуле, подобрав ноги в новых сапогах, и жевал мундштук папиросы. А Ханин все расхаживал по комнате со стаканом боржома в руке и говорил:
- Почему-то похоже на Первое мая, правда? От оркестра, наверное? Ты как провел нынче праздник? Я, кстати, довольно глупо все злился из-за вашего Занадворова. Порядочная он дубина и в то же время какой-то гуттаперчевый. Нажмешь - поддается, а отнимешь палец - все опять как было. Я с ним буквально измучился. Уперся с концом очерка. "Вы, говорит, как хотите, а нам совершенно незачем этот пессимизм разводить. Это, говорит, как понять - что наших товарищей даже сейчас убивают? Это значит, что у нас переразвит бандитизм?" Так и выразился - переразвит. И попросил смерть Толи Грибкова изъять. Но ты ведь знаешь, как товарищи типа Занадворова просят. "У нас такая точка зрения". У кого - у вас? "У нас!" - И хоть плачь.