Уже ночью за Жмакиным пришел Окошкин.
В коридоре они встретили Лапшина. Глаза у Ивана Михайловича хитровато поблескивали, он, видимо, только что побрился, щеки были слегка припудрены, и пахло от него чуть слышно одеколоном. И во всем его облике было нечто торжественное, приподнятое и вместе с тем напряженное.
- Ну? - спросил он, натягивая перчатки и быстро, не оглядываясь, шагая по коридору. - Как самочувствие?
- Нормальное.
- Надумал, чего делать будем?
- Мне утруждаться не приходится, - угрюмо ответил Алексей. - За меня давно большие начальники все думают...
- Ты брось! - велел Лапшин.
Он сел за руль, и они молча поехали.
- Правительственную награду мне будут вручать? - спросил Жмакин.
- Нахальный вопросик...
- Одно из двух. Или обратно в тюрьму, или чего-нибудь особенного, сказал Жмакин по-одесски. - Мне еще, между прочим, причитается за тушение пожара на лице одной гражданки...
Тут Лапшин рассказал Жмакину суть дела старой дамы, и Жмакин даже восхитился размахом работы старухи.
- Министерская голова! - воскликнул он. - И многих буржуев она обдурила?
- Кое-кого обдурила...
- Это надо же!
- А ты не радуйся! - посоветовал Лапшин. - Тебе о другом думать надо. Сейчас начальство с тобой толковать будет, держись в рамочках, убедительно прошу. - И, неожиданно вздохнув, Иван Михайлович пожаловался: - Устал я с тобой, учти...
- Со мной действительно хлопотно! - подтвердил Жмакин.
На площадке лестницы, в самом здании, уже когда они поднялись в лифте, по поводу которого Жмакин не преминул заметить, что это удобный способ сообщения, Лапшин остановился и сказал, сердито глядя на Жмакина.
- Поскромнее только веди себя, Алеха. Говорю как человеку, не просто все с тобой обстоит. Не я решаю, и даже не тот товарищ, с которым будешь говорить.
- Ясно! - произнес Жмакин.
Они пошли молча по коридору - Лапшин впереди, Жмакин сзади. В большой приемной Жмакин сел на край стула. Его вдруг начало подзнабливать, он зевал с дрожью и искоса следил за Лапшиным, читавшим газету. Но и Лапшин не очень внимательно читал, он о чем-то сосредоточенно и напряженно думал, устремив глаза в одну точку. Наконец низенький короткорукий адъютант крикнул:
- Товарищ Лапшин!
Глазами показал на тяжелую дверь.
- Ты тут сиди, - шепотом сказал Лапшин, обдернув гимнастерку, и щеголеватой походкой военного, слегка выдвинув вперед одно плечо, пошел к двери и скрылся за портьерой.
Мелко трещали телефонные звонки: адъютант порой брал короткими руками две трубки сразу и разговаривал очень тихо, убедительно и иногда крайне сухо. Жмакин все зевал, потрясаемый какой-то собачьей дрожью. Опять зазвенел звонок. Жмакин взглянул на адъютанта, адъютант сказал: "Идите", и Жмакин пошел к тяжелой, плотно закрытой двери, неверно ступая ослабевшими ногами.
Двери открылись странно легко, и Жмакин очутился в небольшом скромном кабинете. Посредине комнаты, слегка расставив ноги, стоял Лапшин со стаканом чаю в руке и ободряюще улыбался, а возле стола, подперев подбородок руками, читал бумаги в папке невысокий, узковатый в плечах человек. Услышав шаги, человек быстро поднял голову и, обдав Жмакина блеском светлых глаз, спросил, закрывая папку:
- Жмакин?
- Так точно, - по-военному ответил Жмакин и составил ноги каблуками вместе.
Секунду, вероятно, длилось молчание, но эта секунда показалась Жмакину такой огромной, что на протяжении ее он успел весь вспотеть и задохнуться. А начальник все улыбался и смотрел на него с выражением веселого любопытства.
- Ну, садитесь, - сказал он и показал глазами на стул, стоявший совсем рядом с его стулом. Стулья эти стояли так близко один от другого, что, садясь, Жмакин дотронулся своим коленом до колена начальника. Начальник взял закрытую было папку, полистал и спросил у Жмакина:
- Что же вы к нам не пришли, когда вас там травили? Мы бы как-нибудь размотали. Не так уж это и сложно, а, товарищ Лапшин?
- Но и не так уж просто, Алексей Владимирович, - сказал Лапшин.
- Так чего же вы все-таки не пришли? - опять спросил начальник.
- Постеснялся, - тихо сказал Жмакин.
- Постеснялся, - повторил начальник, - ты видел таких стеснительных, Иван Михайлович?
Посмеиваясь, он встал, прошелся по кабинету и, остановившись против Лапшина, начал ему рассказывать тихим голосом что-то, видимо, смешное. Он рассказывал и поглядывал на Жмакина, и Жмакин, встречая прямой и яркий свет его глаз, чувствовал себя все проще и проще в этом кабинете.
- Ну что ж, - кончая разговор с Лапшиным, сказал начальник, - картина у тебя, Иван Михайлович, намечена правильная...
Еще пройдясь по кабинету, он поговорил по телефонам - их было штук семь-восемь, и все разные, - потом почесал ладонью затылок и сел опять возле Жмакина. Лапшин тоже сел и закурил папироску.
- Так что же, Жмакин, погулял, пора и честь знать, - сказал начальник, - верно? Или как?
- Ваше дело хозяйское, - сказал Жмакин и съежился. Он только сейчас начал понимать, что в его судьбе с минуты на минуту должен произойти какой-то страшно важный и решающий перелом.
- Чего же хозяйское, - сказал начальник, - никакое не хозяйское. У нас есть законы, и надо законам подчиняться... Тебя приговорили к заключению, ты бежал, верно?
- Это так, - согласился Жмакин, - бежал... Два раза бегал.
- Пять раз, - сказал Лапшин.
- Виноват, ошибся.
Начальник засмеялся и спросил:
- Как же ты бегал?
- Разные случаи были, - сказал Жмакин, - тут имеется техника довольно развитая. Один раз, например, в пол убежал.
- Как так в пол?
- В вагонный пол. Вагон был не международный, попроще... Мы пропильчик сделали в полу. Так называемый лючок. Значит, на ходу поезда спускаешь туда ноги, руками за край лючка держишься и постепенно опускаешься ровно спиной к шпалам. Но ровно нужно. А то, если перекривишься, что-нибудь оторвет. Башку свободно может оторвать. Ну, так опускаешься, опускаешься, а потом хлоп на шпалы. И лежишь ровненько-ровненько. Ну, конечно, легкие ушибы, это всегда получишь.
- Интересно, - сказал начальник, - я в шестнадцатом году из вагона убойной в окно прыгал. Покалечился.
- Небось не разделись, - сказал Жмакин.
- Не разделся, - несколько виновато сказал начальник. - А надо было раздеваться?
- Ясное дело, - сказал Жмакин, - обязательно надо. Решетка куда была вывернута, внутрь или наружу?
- Внутрь.
- Конечно, крючки получились. Сразу вы и повисли. Раз такое дело, прыгать надо вперед, с ходу, а не с крючка. Хорошенькое дело одетому в окно прыгать. Рассказать - никто не поверит. А вы, между прочим, за что сидели?
- Между прочим, за царя.
Жмакин слегка смутился: вопрос был явно бестактный, но человек, которого Лапшин называл Алексеем Владимировичем, нисколько не обиделся. Он о чем-то думал, перелистывая страницы в папке. Потом отрывисто спросил:
- Кто такой вам, Жмакин, Корчмаренко?
- Отец жены. Между прочим, учтите, я с ней не зарегистрирован, но считаю, между прочим...
Вот привязалось это "между прочим". Вечно к нему привязываются лишние слова.
- А Дормидонтов?
- Товарищ Корчмаренко. И он и Алферыч - члены партии, - облизывая пересохшие губы, сказал Жмакин. Он уже догадывался, что там в папке есть бумаги, подписанные друзьями Корчмаренко. - Петр Игнатьевич человек видный, положительная личность.
- Алферыч, - это, по всей вероятности, Алферов?
Жмакин кивнул головой и для убедительности произнес:
- Точно.
Он едва еще раз не сказал "между прочим", но в последнее мгновение спохватился и только издал коротенькое "мэ".
- Значит, отбывать срок не желаете?
- Нет, - сказал Жмакин, - переутомился. Я за свое хлебнул, сейчас хочу на светлую дорогу жизни выходить и участвовать в строительстве нашего будущего.
Эту довольно-таки книжную фразу он произнес, не обдумав ее заранее и совершенно искренне. Она складывалась в нем все эти длинные, трудные, иногда мучительные дни. И в конце концов как бы впечаталась буквами где-то в его мозгу, а быть может, в душе. И ни Алексей Владимирович, ни Лапшин не удивились этим словам - так просто и даже с какой-то горечью они были сказаны.