И снова начался ад. Артиллерия нанесла новый массированный огневой налет по окрестностям Тима, увязав его с налетом авиации. Немецкие самолеты попытались подавить огневые позиции русской артиллерии.
Между тем я даже не заметил, как кончился день. Ночью наступление продолжалось в основном в полосе корпуса. Стрелки на часах медленно приближались к девяти часам.
«Как медленно тянется время, — подумал я. — С начала наступления прошло всего двадцать четыре часа, а мне эти сутки показались вечностью».
Однако на философские рассуждения времени не было. Как раз в этот момент на ясном небе появились штурмовики. Надрывно завывая, четыре машины спикировали на советский дот. Послышались взрывы бомб. Я следил в бинокль за полем боя. Штурмовики были уже далеко. В бункере не было заметно никакого движения. В этот момент зазвонил телефон. Я снял трубку.
— Здесь полковник Ковач, — услышал я. — Прошу офицера связи с 8-м немецким авиационным корпусом.
— Я вас слушаю, жду ваших указаний, — послышался ответ на другом конце провода.
— После обеда прошу нанести удар штурмовой авиацией по первому эшелону русских.
— Вас понял, предварительно уведомлю вас об исполнении.
Я рассказал Шоймоши о том, что услышал:
— Ну вот видишь, Дани, как Ковач распоряжается. Разве так можно? Пошли отсюда.
Мы направились в штаб корпуса и разыскали там командира авиационного корпуса генерал-полковника фон Рихтхофена. Шоймоши дипломатично начал разговор, а я скромно стоял в сторонке, но хорошо слышал все.
— Я прошу вас организовать под вечер налет штурмовиков по русским позициям, — просил полковник.
— Господин полковник, это невозможно, — ответил фон Рихтхофен.
— Разрешите спросить почему?
— По той простой причине, что налет штурмовиков при непосредственном соприкосновении с противником представляет определенную угрозу и для своих войск.
В, конце концов договорились, что в районе Дубрава и Прудок штурмовики-бомбардировщики будут наносить бомбовые удары в течение пятнадцати минут. В последующем поддержку с воздуха будут осуществлять штурмовики.
Я снова посмотрел на часы. Полдень, а я почти ничего не ел. До еды ли сейчас! И тут откуда ни возьмись появился мой денщик с подносом. Едва я съел бутерброд с паштетом, как к Шоймоши пришел адъютант с донесением из штаба 3-го корпуса. Отдав честь, он, не дожидаясь ответа, направился к выходу.
— Господин старший лейтенант, прошу вас на минутку задержаться, — остановил адъютанта Шоймоши.
Адъютант повернулся, остановился.
— Господин старший лейтенант, когда вам вручили это донесение?
— Десять минут назад.
— Благодарю вас, а то на донесении не проставлено время.
Бегло пробежав донесение, полковник протянул его мне.
«Ваш корпус и немецкая танковая дивизия, — читал я, — медленно продвигаются вперед. Немецкое командование озабочено тем, что бронетанковая дивизия каждые два часа меняет направление своего движения».
Значит, действия венгерского и немецкого командования не были в нужной степени согласованы. Я высказал свор мнение Шоймоши. Успех наступления в то время решало продвижение 3-го корпуса. Части нашей 9-й дивизии утром перемешались, а затем привели себя в порядок. К вечеру снова началось наступление вдоль шоссе Курск — Тим. Когда я прибыл в штаб, уже стемнело, хотя было только восемь часов. В это время в штабе как раз составлялось сводное донесение за день. Оно не доставило мне особого удовольствия. Нашей 9-й дивизии удалось установить связь с 6-й венгерской дивизией, подчиненной немецкому корпусу. Дивизия эта вошла в непосредственное соприкосновение с противником, а 387-я немецкая пехотная дивизия — левее ее в районе Линовки. Передовой танковый отряд 16-й немецкой механизированной дивизии вечером подвергся бомбардировке противника в районе Веловских Дворов, а затем натолкнулся на советские танки. В заключительном предложении говорилось, что 9-я дивизия задачу дня не выполнила, и самое печальное, что три ее батальона понесли серьезные потери в живой силе и технике!