Бои, продолжавшиеся целую неделю и явившиеся как бы первой частью большого сражения, закончились. К вечеру штаб 3-го корпуса передислоцировался в Старый Оскол. Все дороги, которые вели в город, были разбиты, изуродованы тяжелыми танками и самоходками, повсюду лежали поваленные деревья, зияли воронки от снарядов и мин. Дома в городе полуразрушены, на улицах — трупы людей, лошадей и, куда ни взглянешь, — развалины, развалины, развалины…
В штабе нас ждали. Срочно нужно было разработать план перемещения частей из Старого Оскола к берегам Дона. Мне поручили распределить по колоннам войсковых частей инженерные подразделения и их средства. Затем Шиклоши бесстрастно выслушал мой доклад. Его прежде всего интересовал случай отказа солдат выполнить приказ командования. Разбирательство этого дела в военном трибунале уже закончилось, и теперь Шиклоши ждал приговора. Я не успел еще как следует доложить о полученной нами новой задаче, как прибежал фельдфебель Ковач. Он всегда появлялся вовремя.
— Господин полковник, — обратился он к Шиклоши, — покорнейше докладываю, военный трибунал вынес приговор по делу…
Полковник нетерпеливо перебил его:
— Вы мне тут не разглагольствуйте, а прямо говорите, какой приговор вынес трибунал…
— Покорнейше докладываю…
— Вы что, не понимаете? Мне не надо доклада, мне нужно существо дела!
— Пожалуйста, пожалуйста… — начал заикаться Ковач.
— Я вижу, вы совсем поглупели. Да говорите же наконец по-человечески…
Шиклоши побагровел, но, видимо, понял наконец, что ничего не добьется от фельдфебеля, если будет перебивать его.
— Их приговорили к смертной казни. Все они обратились за помилованием. Разрешите мне идти?..
— Идите ко всем чертям!.. Даника! — повернулся полковник ко мне. — Дай-ка мне мой фотоаппарат, он висит у меня над кроватью… А я пока позвоню командующему и узнаю точное время казни…
С аппаратом полковника в руках я застыл как изваяние. В домашних условиях полковник кажется вполне нормальным, более того, если смотреть на его моральные принципы, даже благородным человеком. Война развила в нем жестокость. Поговорив по телефону, полковник сказал мне:
— Казнить их будут за зданием школы. Не думаю, чтобы Яни помиловал их… Если понадоблюсь, я у школы.
— Господин полковник, нам еще необходимо произвести распределение саперных подразделений по колоннам…
— Хорошо-хорошо, но я не хочу пропустить казнь этих мерзавцев… Проводи меня, а по дороге расскажешь, как ты мыслишь распределить инженерные средства.
Мне ничего не оставалось, как пойти вместе с полковником, хотя я прекрасно знал, что вряд ли он даст мне какой-нибудь толковый совет. Он, наверное, решил, что я хочу пойти вместе с ним, чтобы посмотреть на казнь.
Между тем мы подошли к школьному двору, и я оказался невольным свидетелем казни. Многим офицерам и унтер-офицерам было приказано присутствовать при казни. Там же была выстроена и рота, пятерых из которой сегодня казнили.
Щелкали затворы фотоаппаратов: офицерам хотелось запечатлеть столь «знаменательное» событие.
Приговоренные, сидевшие на одной, скамейке, надеялись на помилование. Кто-то писал письмо родным, кто-то переговаривался с охранником. Все это производило гнетущее впечатление, и я не мог находиться там. Я вошел в здание школы, прошелся по классам. В одном классе на доске еще сохранились написанные мелом слова. На другой стене — карта. Шум и людские голоса доносились со двора. И вдруг стало тихо — это зачитывали приказ о казни.
Офицер, командующий отделением солдат, которые должны привести приговор в исполнение, что-то скомандовал.
«С меня хватит!» — решил я и медленно направился к боковому выходу, чтобы выйти на улицу. Краем глаза все же успел увидеть, что приговоренных начали вешать.
Спать в ту ночь я не мог. Нервы были напряжены до предела, и к тому же мешала орудийная стрельба, которая была особенно сильна. Оказалось, что это советские части южнее города предприняли попытку прорвать кольцо окружения и попали в зону неподвижного заградительного огня.