— Думаю, всё это разумно, отец мой. Вижу, что ты уже отдал распоряжения, ибо Тутмос вовсю бежит к нам с кулями и весами.
Действительно, старательный Тутмос уже нёсся к ним со всем потребным для взвешивания. Коромысло весов было зажато подмышкой, в руках кули. Мотающиеся из стороны в сторону тарелки весов сильно ему мешали, но остановиться и перехватить их как-нибудь поудобней он не решался. Хори подасадовал на себя, что забыл сказать про лопаты, но затем вспомнил — внизу уже были лопаты, принесенные шайкой Баи. В который уже раз за сутки он полез на башню. Всё его тело болело, как после тренировки у Иаму, но он уже как-то притерпелся и разошелся.
Тутмоса всё же пришлось отправить в кладовые ещё раз — факелы в очередной раз погасли и только один ещё тускло догорал.
— Надо будет указать в письме господину Пернеферу, что крайне нужны факелы, масляные светильники и масло для них, иначе мы рискуем остаться без света, — пробормотал Хори.
— Я думаю, список нужд крепости тоже нужно обсудить на совете, чтобы ничего не упустить. Но, признаться, я поражён, как вы смогли победить. Я увидел, что изменения от проклятья уже глубоко вьелись в Потерянных, и они должны были быть сильны и быстры. До этой ночи я был уверен, что двенадцать человек не смогут победить шестерых Потерянных душ.
Хори понимал, что писец старается понемногу выпытать все подробности ночного боя, и лестью, и коварством, но понимал, что не отвечать тоже нельзя.
— Нам повезло, что из дыры они могли выбираться только по одному. Повезло, что я взял негра того, Тура, с его луком, и что он так стреляет. А людей надо было брать меньше. Мы не могли спасти всех, кто пробивал дыру, и они только мешали друг другу. В бою как раз всё вышло неплохо, но, будь в погребе ещё одна тварь, мы погибли бы все — и в башне, и в лагере. Или если бы Тур не убил двух прямо на выходе из пролома и не ранил третьего.
— Удача везёт того, кто умеет запрячь её в колесницу своей судьбы, и это, без лукавства, великая победа. Но что-то мне мешает успокоиться, господин мой. Не могу пока сказать словами, что точно. Но я ощущаю какую-то неправильность всего, что происходит.
Хори внимательней поглядел на писца. В полутьме среднего яруса, где они были, лицо Мимесу было сложно разглядеть, но в голосе и в самом деле слышались тревога и беспокойство. Как бы он не относился к Минмесу, ума и опыта у того предостаточно. И ещё это значит, что не его одного тревожат несообразности. То есть он прав, что-то здесь совсем не так, как должно бы быть! Тут их разговор был прерван вернувшимся Тутмосом. Не сговариваясь, а только понятливо глянув друг другу в глаза, они отложили дальнейшую беседу до совета, и спустились в погреб. Хори отметил, что, не смотря на возраст, писец вполне себе силён и ловок. Они, осторожно ступая и опасаясь задеть и сами туши, и натёкшую из них жижу, пробрались в погреб.
Полутьма милостиво скрыла останки сожранного солдата, и на этот раз Хори обошёлся без унизительной тошноты, хотя запах по-прежнему был силён и омерзителен. Правда, в секретном погребе смрад немного развеялся по сравнению с ночью. Тутмос влез туда первым и затем светил им. Они быстро поместили пять целых мешков в кули. Затем, почти так же быстро — два разорванных, но почти не рассыпавшихся мешка. Хори велел Тутмосу передать факел писцу и лопатой собирать, со всей возможной осторожностью, весь рассыпавшийся хесемен, включая и тот, которым были убиты первые два Измененных. Сам же он держал мешок, в который ссыпался камень, раскрытым.
Набралось ещё два почти полных куля. Затем факел вернулся к Тутмосу, а писец достал из своей каламницы скорняжную иглу с уже вдетой в неё длинной нитью. Крупными стежками он зашил все кули. Нити, правда, не хватило на все мешки, и пришлось мучаться в потемках, еще трижды вставляя в иглу новую. Затем они опечатали своими циллиндрами-печатками мешки. Мода на такие печатки пришла с победами великого Тутмоса, из побеждённых стран у Перевернутой реки. Сами нашлёпки для печатей были из смеси масла, воска и глины, и долго не пересыхали. Писец добыл их из поясной сумки. Дольше всего возились с взвешиванием и надписыванием весов на каждом мешке, но вот, наконец, и с этим покончили. Мешки осторожно, чтобы не замарать их заразой, составили в чистом месте у дальней стены — вряд ли солдаты рискнут их вскрыть, а перед огненным очищением их поднимут наверх.