И в этот миг дикий протяжный вопль прорезал ночной воздух.
Глоссарий в порядке появления слов в тексте:
Великий Дом — титулатура царя, «Пер о», отсюда, исковерканое греками «фараон»
Ири-Пат — члены кланов, происходящие от первых фараонов-Горов, один из них — сам Имхотеп.
Глава 20
Глава 20.
И снова Хори словно смотрел на всё как будто с небес — отрешённо, спокойно, словно в таком сне, когда все вокруг будто спящие мухи... Жрец хлопал глазами, светлоглазая отшатнулась, её маджаи (а хорошие бойцы, как-то мимоходом подумал молодой офицер) словно исчезли в одном месте и появились рядом со своей госпожой. Они мгновенно перейшли от сонной лени сытого льва к настороженной, зыркающей тревоге стерегущей стаю гиены-охранника. Нехти уже был у двери, в руке — булава, Иштек с кинжалом, видно, отчаянно завидовал командиру, не забывая держать его спину и приглядывать за маджаями, Хори и жрецом, за каждым — по-своему. Как это ни странно, писец тоже был собран и готов к внезапному, только похож был не на зверя, а на змею.
Сам Хори оказался за спиной Богомола, с циновкой, сорванной со скамьи и намотанной на левую руку. Кинжал так и остался в ножнах, но старый, высохший до звона шест, которым поднимали и опускали оконные занавеси, неведомо как оказался у него в правой руке. Шест был слегка кривоват, с плохим балансом, но зато длиной в четыре локтя и толщиной в два с половиной пальца. Удивительно, что он не сгорел в кострах караванов.
Минмесу негромко сказал:
— Погодите! Сперва я погашу огонь в лампах! Зажмурьте глаза, чтоб скорее привыкнуть к тьме! — и он начал задувать и защипывать пальцами фитили ламп. Это было разумно — ничего более глупого, чем вываливаться из освещённого дома на улицу и придумать было нельзя. Хори со стыдом подумал, что подумать об этом было его делом, а вовсе не писца. И ещё он подумал, что после пиршества двигаться проворно и резво будет непросто.
Наконец все лампады были погашены. В комнате повисли тьма и легкий страх. Страх резко пах потом диких маджаев, вонью потушенных фитилей и пылью. Неприятно он пах, в общем. Но, тем не менее, все здесь были люди решительные и умеющие держать свой страх в узде.
— Минмесу! Охраняй жреца, смотри за маджаями. Иштек справа, Нехти слева, я в середине. Первым выходит десятник, вторым иду я, Богомол замыкает. На счет три... Раз, два, три!
Откинув тяжёлый войлочный полог, они вырвались на улицу. Вопль стих, сменившись какими-то невнятными криками, шлепками и бормотанием. На улице стало ясно, что он доносился из пристройки у дальней стены, той, где разместили маджаек. Она была как бы на отшибе и в темноте, но сейчас, привлеченные шумом, к ней уже прибежали многие солдаты, и у некоторых из них хватило ума захватить факелы, так что пристройка и вход в нее уже были освещены. Никакой прямой угрозы не было видно, и тройка устремилась к месту происшествия. Там уже собралась целая толпа — солдаты, погонщики, человек пятнадцать, не меньше, совершенно закрывая проход. Пройти к мазанке, равно как и увидеть, что там происходит, решительно не было никакой возможности...
...если бы это все происходило в каком-нибудь городишке, а в армии все идет совсем по-другому.
— Эт-то ещё что за гульбище? Всех увидел, опознал и накажу поделом и достойно. Слева от двери, в две шеренги, те, кто с факелами в первую, остальные во вторую — становись! Два шага назад — марш! Смирно! — десятник скомандовал не раздумывая ни секунды, так, как другой бы почесал место укуса комара. В толпе началось шевеление, превратившее её в подобие строя, но всё же только подобие. Однако вход в пристройку стал виден. Занавеска была сорвана и валялась на земле. Из прохода, гневно крича и жестикулируя, появились две маджайки, внутри плакали дети, и бормотала, успокаивая их, оставшаяся, очевидно, с ними последняя горянка. Нехти, напряжённо вслушивающийся в крики женщин, мрачнел лицом, а Иштек вдруг пакостно заулыбался.
— Что случилось? — тихо спросил Хори, но Нехти уже что-то быстро и повелительно, хотя и негромко, говорил маджайкам. Те, видимо, успокаивались, но продолжали ещё, видно, не в силах сразу остановиться, ворчать. Наконец, одна из них, поклонившись Нехти, вернулась в дом. Вторая, все ещё что-то бормоча, наклонилась, подняла циновку-занавесь и принялась её пристраивать в проёме. Повернувшись к командиру, десятник сказал:
— Кому-то из солдат сильно захотелось женского общества. Двоим, если быть точным.
— Опять ёжики..., — хихикнул сзади Богомол.
— Что? — не понял Хори.