Но Миша один был так пристрастен. СССР глядел на свою голохвостую приятельницу с нежностью, да и Мухин, придя в себя после неожиданного появления Матильды, уже готов был хихикать и умиляться.
Шестакову окончательно расхотелось разговаривать с Профессором. Беседа текла вяло. Толик, внезапно растеряв свое обычное красноречие, задавал СССР дурацкие вопросы.
– А они, вообще, какие бывают?
– Науке на данный момент известно сто тридцать семь видов и пятьсот семьдесят подвидов крыс, – вежливо отвечал Профессор.
– Так много?
– Да. Сюда, конечно, входят и самые экзотические, вроде бобровой златобрюхой, широколицей кенгуровой или сумчатой крысы Лоренца.
– Крыса Лоренца... – зачарованно повторил Толик. – Здорово.
– В быту, так сказать, – продолжал Савелий Сергеевич, – мы имеем дело в основном с двумя видами: черной и серой. Справедливости ради стоит сказать, что ни та, ни другая не оправдывают свои научные названия. Серая крыса, она же амбарная, или пасюк, в основном коричневая, встречаются и черноокрашенные особи.
Миша закурил, отметив, как неодобрительно глянули на него СССР с Матильдой.
– А как же их различают?
– Самый удобный и надежный признак для отличия черной крысы от серой – это длина уха. У черной оно составляет две три длины ступни, – охотно отвечал Профессор.
“Буду я им еще уши мерить, – зло подумал Шестаков, – давить их, гадов. И точка”.
Красноглазая Матильда, видимо, почувствовала его неприязнь и перебралась к Профессору на плечо. И далее, в продолжение всего разговора, проделывала трюк, от которого у Миши каждый раз по телу пробегали мурашки. Она залезала к СССР в ворот, проползала по руке и появлялась из рукава.
– ... В жилых домах черная и серая крысы мирно делят территории проживания, – невозмутимо продолжал Профессор, – черная занимает чердаки, пасюк селится в подвалах. Интересно, что в новую постройку грызуны заходят только через открытые двери или вентиляционные шахты, используя для этого темное время суток.
– Ну, а вот как они, например, попадают в метро? – приблизился наконец к нужной теме Толик.
– Обыкновенно. Через ствол шахты. И, заметьте, заселяют новую станцию за две-три недели до пуска. Хотя могут мигрировать и по тоннелям.
– А в поездах не ездят? Магнитными картами случайно не пользуются? – язвительно осведомился Миша.
– Нет, – твердо ответил Профессор. – В поездах не ездят. Ходят пешком.
– Жаль. – Шестаков сказал это сам себе, быстро вспомнив, что в его папке на платформы приходилось меньше половины случаев. Мозг его лихорадочно заработал: неужели дело в вагонах?
– Простите? – Профессор удивился. – Чего именно жаль?
– Мих, – взмолился Мухин, – да не сиди ты, как красна девица на смотринах! Покажи Савелию Сергеевичу свою папку! Ты же видишь, человек знающий!
Это Миша уже и сам видел. И если бы не Матильда, Профессор понравился бы ему гораздо раньше.
– Так, так, так, – приговаривал СССР, рассматривая график.
Перед ним на столе лежал Мишкин шедевр – статистика несчастных случаев за последние семь месяцев по всем сорока девяти станциям метро. Политеховские навыки не перебили даже десять лет работы с хулиганами и карманниками. Разными цветами на графике были отмечены данные по месяцам (для этого пришлось одалживать у соседского ребенка фломастеры).
Приятно, черт возьми, работать с умным человеком! Профессор минут пять рассматривал веселый узор из желтых, синих и лиловых точек, потом потер переносицу и заговорил, обращаясь к Мише:
– Насколько я понимаю, вас заинтересовало внезапное увеличение количества происшествий на участке “Девяткино” – “Площадь Мужества”?
– “Площадь Ленина”, – поправил его Шестаков.
– Нет, нет. “Лесная”, “Выборгская”, “Площадь Ленина” – это как бы инерционный хвост. Смотрите: после того как между “Площадью Мужества” и “Лесной” затопили тоннели, несчастных случаев там стало не больше нормы.
– Не понял. – Толик наморщил лоб.
– Да что ж тут непонятного? Человек едет в центр с “Площади Мужества”. Он стоит на платформе. И перед самой посадкой в поезд подвергается какому-то вредному воздействию. Он успевает сесть в поезд, и там ему становится плохо. А та станция, на которой его высадят и вызовут врача, попадает в ваш, – Профессор помахал в воздухе листком, – график.
– Логично, – согласился Миша. – А что вы подразумеваете под “вредным воздействием”?
СССР надолго задумался, перебирая бумаги.
– Я думаю... Больше всего это похоже на очень сильный, избирательного действия галлюциноген. Вы проверяли?.. Ах да, да, вижу, проверяли...
Мухин глядел на Профессора, как на волшебника.
– ... Кроме того, очевидно распространение этого... м-м-м... фактора... именно от конечной станции к центру... Видите, на первых порах такие случаи отмечались только в “Девяткино”... Вы говорите, кто-то видел перед... м-м-м... случившимся крысу?
– Да. Человек пять-шесть, – быстро ответил Мухин.
– Нападений, укусов не наблюдалось?
– Нет, – хором ответили Миша с Толиком.
– А вы знаете, – вдруг весело оглядел их СССР, – это очень интересно! Я, пожалуй, займусь этим феноменом.
– То есть вы согласны, что здесь замешаны крысы? – Шестаков невольно кивнул головой в сторону Матильды. Она, видимо, устала ползать по рукаву хозяина и снова расположилась на столе.
– Замешаны? – Мише показалось, что Профессор поморщился. – Какое неприятное милицейское слово... Посмотрим. Надо проверить. Хотя я пока не очень хорошо себе представляю, каким именно образом они могут быть, как вы говорите, “замешаны”, но... скорость распространения... миграции... плодовитость... Короче, будем искать. Я могу взять это домой на день-два? – Савелий Сергеевич протянул руку к папке.
– Конечно. – Миша хотел задать ему какой-то вопрос, но не успел. В подсобке появился Витек. Вид у него был страшно недовольный. В зубах он держал незажженную “беломорину”, а в руке – полведра ржавых гаек.
– Какого!.. – светски начал разговор Гмыза, не обращая внимания на Профессора. Матильду на столе он, похоже, не заметил. – Я там вкалываю, а они здесь растрендякивают! Шибко умные, да? А ну-ка живо за работу! – И вывалил в железный бак свои гайки.