– Ты ел? – буднично спросила она, словно жена, припозднившаяся с работы. – Ужинать будешь?
– Буду, – в тон ей ответил Шестаков. “Ну-ну. Посмотрим. С вопросами пока подождем. Пусть Татьяна сама разыгрывает свои козыри”.
Ему пришлось больше часа покататься с Носатой по окрестностям. Они заехали в ларьки на “Площади Мужества” и “Академической”, посетили большой магазин хозтоваров на Гражданском проспекте (оттуда Татьяна вышла разъяренная и даже пнула носком изящной туфельки чью-то “девятку”) и ненадолго притормозили около развала “секонд-хенда” на проспекте Науки. У Шестакова закралась неприятная мыслишка, что Танька не столько занимается своими делами, сколько демонстрирует его своим приближенным. “Не иначе, в охрану к себе позовет. Соврал, значит, Штука”. Когда они наконец сели за стол в небольшом ресторанчике, Миша напрямик спросил:
– Ну что, всем меня засветила?
– Фу, Рэмбо, что за жаргон? – Татьяна наморщила нос. Из-за шрама это у нее получилось жутковато. – Просто ты должен понимать, что правильно проведенная рекламная кампания – это восемьдесят процентов успеха.
– Начало интересное. И что же продаем?
– Слушай, давай вначале поедим? У меня уже голова от голода кружится.
– Угощаешь?
– Спрашиваешь! Небось подсобным рабочим ресторан не по карману?
– Так ты и это знаешь?
– Конечно.
– Тогда я не понимаю, зачем шухер разводить?
– Какой шухер?
– С поисками. Штука у меня чуть на рукаве не висел: “... Носатая тебя ищет...” – Миша намеренно провоцировал Петухову – Ты бы еще в газетах объявление дала: “Срочно хочу Рэмбо!”
– Ты спошлил, или мне показалось? – спокойно поинтересовалась Танька, оторвавшись от салата.
– Прости. Показалось.
Они помолчали немного, занимаясь едой. Первый раунд, по всем статьям, остался за Носатой. Шестаков, однако, не унимался и через некоторое время, проследив, как его дама лихо хлопнула третью рюмку, вслух удивился:
– Ты что – все ГАИ скупила?
– Рэмбо, ты наивен, как дитя. На эту прорву никаких денег не хватит. Неужели ты считаешь, мне некого посадить за руль?
Мише почему-то почудилась в этих словах горькая жалоба. Действительно: “посадить за руль” это немного не то, что “отвезти домой”. Он испугался, что разговор сейчас скатится в скучнейшее бабское болото, и, уводя его в сторону, предложил:
– А на трамвайчике не желаете? Или на метро? – Шестаков честно не хотел язвить. Но, как оказалось, попал в точку.
Татьяна вздрогнула, остро и внимательно глянула на него и серьезно спросила:
– Как, по-твоему, это надолго?
И снова Мишка не врубился, решив, что спрашивают про затопленные тоннели:
– Не знаю, я же не инженер-строитель. Говорят, там подземная река...
– О-о-о... – закатила глаза Носатая, – ну, я не понимаю, как можно с мужиками о деле разговаривать? Пока голодный – вообще не подступись, а поест, так просто дурак дураком! Шестаков! Я тебя не об этом спрашиваю!
Далее разговор проходил почти конструктивно. Убедившись, что Татьяна не преследует в его отношении личных целей и не просто собралась послушать “страшилок” на сон грядущий, Миша рассказал Таньке все. Даже про СССР с Матильдой. Петухова выслушала внимательно, чуть нахмурившись. Немного помолчала и внезапно расхохоталась.
– Ты чего? – испугался Миша.
– Ой, подожди... Сейчас отсмеюсь... – Татьяна достала из сумочки носовой платок, шумно высморкалась (Шестаков заметил, как изумленно обернулся на нее мужик за соседним столом) и весело сказала: – Ох, и повезло тебе, Рэмбо, с бабами в команде: хвостатая есть, теперь и Носатая будет...
– Тоже в подсобные рабочие уходишь?
– Не-ет, Рэмбо, у меня на земле забот – выше крыши. К вам, туда, – Петухова ткнула пальцем вниз, – мне пока рановато.
– Тогда – не понял.
– Слушай. Ты меня знаешь? – Вот-вот, пошла Манька-Облигация. Дальше по сценарию: “... я сроду с “мокрушниками” дела не имела!” Татьяна, похоже, и сама вспомнила любимый фильм, потому что снова хохотнула басом. Но продолжила вполне серьезно: – Моя “Африка” сейчас держит почти всю торговлю у метро от “Площади Мужества” и до конечной. А народ теперь все верхом ездит. И норовит покупать свои долбаные сосиски или в центре, или уже около дома. Ты не представляешь, в каких я “минусах”. А скоро лето... Холодильников не хватает. Я не могу товар неделями на улице гноить. Понимаешь?
– Нет, – честно ответил Шестаков. – Холодильниками помочь не могу, у меня дома – один, да и то старый.
– Ладно, хватит прикидываться. Короче говоря, мне нужно, чтобы народ опять в метро ездил. Как обычно. И не шугался.
– Что ж я их, за руки тянуть буду?
– Зачем – за руки? Ты делай то, что делал. А я помогу.
– Чем?
– Чем надо. Деньгами. Людьми. Оружием. Только скажи.
У Шестакова, видимо, было настолько обалделое недоверчивое выражение на лице, что Танька просто налила две полные рюмки, протянула ему одну, чокнулась и выпила со словами:
– Не сомневайся, Носатая не обманет.
Миша послушно выпил. На душе было тепло и радостно. Мадам Петухова не прятала свои сокровища в стул, а сама принесла Воробьянинову.
– Ну? Тебе, наверное, подумать нужно? Так ты подумай, списочек мне составь – чего и сколько.
– А ты не боишься?
– Чего? – удивилась Носатая. – Я ж нелюдей убивать собираюсь. Я ж на благое дело... Миша ненадолго задумался.
– Единственный вопрос: кто нас с оружием пустит в метро? Ты об этом подумала?
– Ну, это я постараюсь уладить. – Танька прищурилась, что-то соображая, затем придвинулась к Шестакову и заговорщически сказала: – А бюрократ твой, пожалуй, прав. Выправь там у них какую-нибудь бумажку. Чтоб с официальным названием, счет благотворительный открой. Все полегче с формальностями будет.
– С каким еще названием?
– Я не знаю, придумай что-нибудь звучное... и боевое.