– Спасибо, Муха, – от души поблагодарил Миша, отсмеявшись. – Век так не веселился. Ты это специально?
– Дурак, да? – сквозь зубы сказал Толик. Теперь он боялся широко открывать рот.
– Все равно – смешно, ты уж извини. Ладно, пошли по домам.
По дороге Толик, чувствуя, что несколько разрядил общее напряженное настроение своим конфузом с челюстью, решился немного поболтать.
– Как поживает Матильда? – бодро осведомился он у Профессора.
Миша тут же метнул в Мухина один из своих молниеносных колючих взглядов, смысл которых каждый раз ускользал от СССР.
– А я разве вам не говорил? – О своей любимице Савелий Сергеевич мог говорить когда угодно. – Матильда ждет... У нее будут... Хм... Хм... – СССР запутался в деликатных словах. Не говорить же, в самом деле, что “мы ждем прибавления семейства”!
– Залетела хвостатая? – с ходу сообразил опытный Шестаков. – И кто папаша? Какой-нибудь крыс Лоренца экзотический, или на стороне нагуляла?
Душевное единение моментально испарилось, а Профессор с Мишей вновь оказались по разные стороны бытовой баррикады, испокон веков разделявшей интеллигенцию и народ. СССР ошарашенно смотрел на Мишу, не зная, чем ответить на грубость, и привычно недоумевая, что вообще его связывает с этим кондовым хамом.
– Вы... Вы... – бессильно повторял Профессор.
– Жлоб ты, Мишка, – с горечью констатировал Мухин, – вечно все опошлишь...
– Да ладно вам нюни распускать! – Агрессивный Шестаков имел свои представления о пошлости. – Я кого-то обидел? Оскорбил? При даме матерно выругался? – Мише приходилось перекрикивать шум поезда, поэтому он почти орал на Толика с Профессором. – Гуманисты хреновы!
Поезд остановился на “Площади Мужества”. В наступившей тишине четко прозвучал чуть подрагивающий голос СССР:
– С каких это пор “гуманист” в нашей стране стало ругательством?
– Да ни с каких! Просто мутота эта ваша надоела! “Ах, Каштанка!”, “ах, Му-му!”, плачем-надрываемся, а собаку бездомную на улице увидел – отстреливать, отстреливать, она заразу всякую разносит!
– Что-то не пойму я вас, Михаил, к чему это?
– Ну, что тут непонятного? Сами-то крысочку себе завели, еще имя какое-то похабное подыскали, в рукаве ползать разрешаете, тьфу, гадость... А на работе небось таких же беленьких, безымянных режете не задумываясь!
СССР бессильно развел руками.
– Я не знаю, что вам возразить...
– И не надо мне возражать! Трендеть надо меньше! – Справедливости ради заметим, что Миша употребил слово посильнее, чем просто “трендеть”, но тут же спохватился и извинился перед Профессором. – Да я, собственно, не на вас наскакиваю. Мне просто с детства тошно было читать все эти сопливые книжки. Зачем-то напяливают зверью человеческие чувства... И вот рассусоливают про то, как какой-то блохастый барбос лежит под хозяйским креслом и что он там себе думает. Да ни хрена он не думает! Животные хотят есть, пить и... блин, размножаться! И я хочу того же! Все хотят жить. Поэтому комар кусает меня, а я ем бифштекс. По-честному.
– Да кто же вас упрекает в нечестности? – опять попытался встрять Савелий Сергеевич, но Толик сделал умоляющие глаза, и Профессор замолчал. Он еще не привык к шестаковским монологам “за жизнь”.
– Э... – Миша порылся в карманах, достал пачку сигарет, несколько секунд задумчиво смотрел на нее, потом снова убрал. Продолжение следовало: – Включаю тут недавно телек. Ежкин кот! Жуткая бабища хвастается, как она мило животных защищает! И шубы натуральные не носит, и мяса не ест... Потом сказали: оказывается, это Бриджит Бардо! Делать старой дуре нечего! Хоть так, а на экран вылезла. И что? Ладно, фиг с ними, с шубами, хотя... насчет кроличьей ушанки я бы с ней поспорил... А вот насчет мяса – извини-подвинься! Во-первых, я без мяса ноги протяну. А во-вторых – какого черта? Почему мне корову должно быть жальче, чем картошку? Растения – они ведь тоже живые? А, Профессор? Если морковка на меня не глядит печальными глазами, значит, ничего, можно хавать?
– Слушай, – не выдержал Толик, – ты нас совсем запутал. Бриджит Бардо-то тут при чем?
– Не знаю, – выдохся Миша, – просто не верю я им. От обжорства это у них, не от души...
Все немного помолчали, а потом Мухин, похлопав глазами, непонятно к чему задумчиво произнес:
– А я читал, что в Китае самый большой деликатес – это мозг живой обезьяны.
И снова все промолчали, а Профессор заметно содрогнулся.
Увлекшись разговором, все так и ехали вместе. Автоматически пересели на автобус, снова зашли в метро на “Лесной”.
– Муха, – съехидничал Шестаков уже на подъезде к “Чернышевской”, – ты это по рассеянности так далеко заехал или кого-то из нас домой провожаешь?
Толик покраснел как рак. Обычно он, ничуть не стесняясь, мог зарулить к Мишке – и посидеть-поболтать, и поесть, да и переночевать. Но сейчас, видимо в присутствии СССР, Мухин ужасно засмущался и залепетал что-то невразумительное про забытые ключи, вредную соседку и чье-то мусорное ведро. Следом и Профессор, моментально почувствовавший неловкость, зарделся и тоже забубнил какую-то светскую чепуху:
– Толя, если вам... я подумал... негде ночевать... У меня, правда, только одна комната, но большая... пожалуйста, не стесняйтесь...
Все это сильно смахивало на дурной провинциальный водевиль. О чем Шестаков и не преминул сообщить исполнителям дуэта. Причем в грубой форме. Сам же захохотал, хлопнул Толика по спине и добродушно сообщил Профессору:
– Не волнуйтесь вы так, Савелий Сергеевич. Это Муха прибедняется. Есть ему где ночевать, есть. Сейчас приедем ко мне, выдам ему сосисок с пивом, дежурную раскладушку... Все путем! А к вам... Ну как же можно? Мухин знаете какой беспокойный постоялец? Он телевизор полночи смотрит, курит, как паровоз, а потом кашляет, как чахоточный... А у вас Матильда – в положении, ее нельзя беспокоить.
СССР до самого дома анализировал Мишины интонации, но так до конца и не понял, чего там было больше – издевки или простецкого юмора.
Глава пятая
МИША
– Вот она. Смотри.