“Я на это рассчитывал,- ответил главврач.- Специально поместил всех в одну палату, надеясь, что они будут ссориться между собой и оставят в покое остальных. Но не тут-то было! В первый день они действительно слегка побили друг другу морды. Но уже на второй нашли выход: внесли в свой канон небольшое дополнение, по которому не только Бог един в трех лицах, но и сам Иисус – тоже в трех. И тоже – един. С тех пор, изображая единство, ходят в обнимку. Попробуй косо глянуть на одного, оплеухи получишь от троих…
Но ничего, надеюсь, теперь языческие боги приструнят этих нахалов…”
Мы спросили о деньгах – вернула ли их жена, а если нет, то теплится ли на это надежда. Слезы выступили на глазах главврача.
Пронзенные к нему жалостью, мы закричали:
“Пусть их! Стоит ли из-за денег лить слезы?” “Это не слезы, сказал главврач.- Это пот”. Он пытался скрыть свою слабость, но мы-то видели, что слезы: пот стекает со лба, эти же текли из глаз.
“Но и потеть из-за них не стоит,- как бы поверили мы в невинную хитрость этого мужественного человека.- Все же счастье не в деньгах. Вернула ли вам их жена? Или еще нет?”
“Дачу она уже купила,- ответил главврач, и глаза его высохли.- Я ей, суке, этого не прощу. Она вернет их мне сториЂцей”. На этот раз каплями покрылся его лоб. Он стукнул кулаком по столу так, что вздрогнули не только мы, но и люстра.
“Надо говорить стоЂрицей”,- поправил Вяземский, за что его все потом отчитывали, говоря: “Зачем полез с грамотностью? Он раскрывает душу, а ты о частях речи”. “Разве я о частях?” – удивился Вяземский. “Пусть и не о них,- согласились с ним.- Но, когда человек фактически исповедуется, можно ли от него требовать витиеватости?” “Плевал я на витиеватость! – сказал
Вяземский.- Ваши претензии на редкость глупы. У меня впечатление, что я окружен дураками”.
Ума он был огромного, но мы, к сожалению, не всегда с ним соглашались.
Разумеется, мы ходили к главврачу не ради увлекательной беседы, а чтоб освободить Пушкина. Но долгое время больших успехов нам добиться не удавалось.
“Ребята,- говорил нам главврач,- в тысячный раз объясняю: будь моя воля, отпустил бы его немедленно. Но есть решение суда.
Пушкин – рецидивист, на его счету две стрельбы по Дантесу, и обе не мотивированы, разве это нормально? Его спрашивают: зачем стрелял? – он отвечает: так захотелось… Его спрашивают: почему стрелял? – он отвечает: не знаю…”
Главврач разводил руками и глубоко, как в спортзале, вздыхал.
После чего переходил на крик. “Если человек не знает, зачем стреляет,- пусть сидит у нас! – кричал он.- Вот если ваш Пушкин даст себе труд придумать мало-мальски правдоподобный мотив, то сразу перейдет из разряда психов в разряд преступников, по нему заплачет тюрьма. Но адвокат скажет: “Минуточку! Он же стрелял холостыми! Это не преступление, а мелкое хулиганство!” – и тюрьма по нему уже только всхлипнет, она больше любит преступников. А тут и я возвышу свой голос, воскликнув: “Так он же уже у нас отсидел Бог знает сколько, не довольно ли?” – и тюрьма плюнет вашему Пушкину в лицо, захлопнет перед его носом свои стальные двери. Убедите же его написать заявление: “Я, Пушкин Александр Сергеевич, стрелял в Дантеса из-за бабы, мы с ним ее не поделили”. Все! Тут же состоится пересуд и с учетом времени, проведенного в психушке, он сразу выйдет на свободу. А придумывать мотив не захочет – на свободу выйдет все равно, только много позже. Я уже говорил: после интенсивного излечивающего лечения…”
Одно замечательное излечивающее лечение он придумал недавно как раз для таких, как Пушкин,- стреляющих беспричинно и холостыми.
“Обыкновенный репейник! – кричал он нам уже не в первый раз. Вернее, его колючки! Веками люди проходили мимо, проклиная это растение. Видите ли, оно цепляется к штанам! Так оно же специально и цеплялось, оно навязывалось людям. Оно как бы кричало: я вам позарез нужно, обратите на меня внимание! Но – куда там! У человечества огромное перепроизводство глупости в сравнении с запланированным. Никому и в голову не приходило, что именно в колючках – чудодейственное лекарство. Сок! Весь секрет в том, чтоб как следует прокипятить! Никто не догадывался, ваш покорный слуга – первый! Впрыснутый в верхнюю лобную извилину или еще лучше – в корешок ромбовидного мозга, этот старательно прокипяченный сок излечивает не только от страсти стрелять беспричинно и холостыми, а и вообще от широчайшего спектра заболеваний, в том числе, между прочим, от хронического недовольства властью. Когда я закончу клинические испытания сока и запатентую его, репейником станут засевать огромные площади.
Сотни колхозов, выращивающих репейник! Только, ради Бога, не думайте, что колючки лечат все! Многое, но и только! Простые люди часто увлекаются новым лекарством, думая, что оно от всего.
От всего нет ничего! Если у вас эпилепсия или лунатизм, сок репейника вам – как корове седло. Нужен отвар васильковых корней. Только он. Но инъецированный ни в коем случае не в лобную извилину! Только в задний рог бокового желудочка!
Подбираться к нему лучше всего со стороны затылка. Тогда можно использовать не очень длинные иглы. Три раза в день. Перед едой.
В течение месяца. Как рукой снимет!”
В эти дни благодаря пропаже денег он был охвачен творческим огнем неимоверной силы.
“Вы даже не представляете, ребята, как несчастья активизируют вдохновение! – говорил он нам.- Казалось бы, общеизвестный факт, однако, испытав на себе, человек не может не изумляться и не благодарить Всевышнего, осчастливившего бедой…”
Буквально в тот же день, когда он убежал из дому с пустым черепом под мышкой, способность создавать вакцины в нем забила ключом. Как наяву стали возникать в воздухе углеродно-азотистые цепи, атомные решетки невиданных кристаллов, у атомов, откуда ни возьмись, появились новые валентности… Он понял, что стоит на пороге величайших свершений. “Если бы вы знали, какое это счастье – стоять на пороге!” – говорил он нам.
Мы Пушкина умоляли: “Пожалуйста, скажи, зачем стрелял в Дантеса.
Назови причину – и тебя сразу выпустят. Войди в положение главврача – он вынужден держать тебя за психа, потому что ты говоришь: “Стрелял в Дантеса сам не знаю с чего. Просто в ум взошло”. Это ж только психам всходит в ум стрелять без причины.
А раз ты не псих, значит, причина была. Скажи нам ее, признайся!
И сразу вернешься в родной коллектив. Потому что срок, положенный за такое хулиганство, ты уже отсидел в психушке…”
Но Пушкин упрямо твердил: “Причины не было. Стрелял в Дантеса немотивированно”.
Прямо морду хотелось набить ему за такую ложь. Мы же по глазам видели: мотивированно! Еще как мотивированно!
“Зачем скрываешь? – кричали мы ему.- Какой у тебя мотив скрывать мотив?” “Стрелял в Дантеса беспричинно,- отвечал Пушкин.- Грохот был, а мотива – нет”.
Наше недовольство росло. Мы из кожи лезли вон, чтоб его освободить, а он не помогал. Это злило. Между тем дождем сыпались на нас телеграммы короля Королевских островов: почему задерживаете заказ? Если не устраивает плата – увеличим!.. Что нам было отвечать? Что Пушкин, без которого мы, как без рук, в психушке?..
Мы объясняли Сашку, пытались пробудить сочувствие. “Без тебя мы пропадем”,- говорили. Но сердце его не смягчалось. “Не было у меня мотива”,- твердил он.
Но мы знали: был! Пушкин не псих, чтоб палить из самопала без разбору. Он же его заранее выточил. А в другой раз заранее револьвер купил. Стрельба по Дантесу была спланированной акцией.
Как тут могло обойтись без мотива?
В конце концов мы решились на обман. Решили придумать мотив, сочинить его собственной фантазией, причем такой, чтоб от него
Пушкину душу вывернуло…
Такую идею подал нам умница Вяземский. Я вообще не знаю, что наш коллектив делал бы без него. Больше половины наших общих мозгов находилось в его голове. Включая и пушкинские. Да, да, и пушкинские мозги, они тоже шли в общий котел, большая половина которого приходилась на Вяземского…