Зося угукнула согласием.
— Околыш фуражки и выпушка на брюках — фиолетовые, — просветил Перегудов.
— Хм, чуть-чуть фиолетовый Борн! — съязвила Зося, Перегудов не понял: — «Какая голубизна?»
— Хм. Поговорку придумал: «А мне всё фиолетово, я — таможня». Зося хохотнула.
— Браво, герр майор! — хохоток и у Перегудова присутствовал.
— У нас говорят — херр майор, — удружила опять Зося.
Но форму пошила за два дня. И на службу я заявился в летней форме с множеством стрелочек на рубашке с коротким рукавом. Шатров одеяние заценил. Зося меня сфоткала, отксерила и отфотошопила. Изображение поехало к вышестоящему начальству, и получило «добро». Зося ещё стала автором «Реформы военной униформы» с выплатой кругленькой премии. Чехословаки также форму оценили. И Зосю тоже. А вот с Кисой у них началась затяжная, позиционная война. Чудил и Борисов.
— Борн, почём ноне негранёные алмазы? — вопросил и высыпал на левую ладонь из замшевого мешочка кучку невзрачных камешков, у меня в кабинете.
— И это ты мне, начальнику таможни, показываешь?
— Фу-ты, ну ты. Я, может их нашёл.
— Нашёл?
— Вижу я, ты не в курсах. Пока, мажор!..
И пропал на три дня. С Эльзой. Вернулись вечером, когда я слушал компромат на Фиму, записанный Зосей на диктофон. Эльза сияла с диадемой, усыпанной алмазами, алмазным ожерельем и браслетом. Потом засияла и Зося; Борисов ей подарил большой и малый гарнитуры из благородного опала. Малый гарнитур она нацепила на работу, а я с утра чихвостил Фиму за ультралевизну. Как оказалось тщетно.
А на обновлённую Зосю повёлся Киса Воробьянинов. После обеда преподнёс букет роз, грассируя, шептал всякие шалости. Утром явился опять с розами, и с иссиня-чёрной шевелюрой. Чернявость у него длилась целый день. А сранья он задержался, и пришёл бритым наголо. Краска для волос подвела. Контрафакт попался. А стриг и брил Бендер. Час на таможне стоял улётный ржач, хоть психиатра вызывай. Киса не понял юмора. Но стал строчить доносы на меня. Меня вызвал Перегудов. Поехал объясняться, и с романом Ильфа и Петрова. Перегудов почитал, по заложенным мною страницам, и тоже ржал с полчаса.
— Езжай работать, комик.
Вышел от начальства на улицу. Вау, «Bentley» золотисто-шоколадного цвета, подъезжает к Госбанку, и из него выходит, в сопровождении шоколадного телохранителя, Парамонов. Холёный как рояль.
— Ба, какие, люди! Борн, вы мне позарез нужны-то!
— Салют, герр олигарх. Зачем?
— У вас не найдётся двадцать-тридцать тыщ? Участок я приобрёл, а там нефть обнаружилась-то!
— И я в олигархи хочу! Деньги дам. А где машину откопали, Савва Мироныч?
— Сие тайна, майор, — в глухую зашифровался купец. Так и не сказал, где нашёл «Mulsanne».
От него узнал интереснейшие новости. На севере от Каменской, возле Странных гор, нашли почитай всю таблицу Менделеева. И самородковое золото. Начиналась золотая лихорадка, бригады рванули мыть золото, рабочих в Ростове стало не хватать. И стали печатать новые рубли на бумаге из города Фабриано. Я и не знал, что у них такая роскошная бумага, хоть евро печатай. Вечером, съездил, к лялькам мадам Дран. Обновиться.
Утром выехал из Ростова; курс — на таможню. Вялый, сонный, зевающий, получил с лёту две проблемы. Пришёл Воробьянинов и стал обвинять сразу во всех смертных грехах.
— И ещё ваша Зося. Она, она неуправляемая, — заявил в конце.
— Ты писал, аноним? — достал пачку доносов, помахал перед носом Кисы. — Зося, иди сюда, не хрен подслушивать! — зашла Зося. — И?
— Он ко мне целый день вчера приставал, господин майор, — заявила принцеждущая.
— Так, Воробьянинов, пиши заявление на увольнение. По состоянию здоровья.
— На каком основании? — пенсне Кисы воинственно блеснули. — Я здоров!
— А я его тебе сейчас уменьшу, старый козёл! — и достал Глок. Больше я Кису в здании таможни не видел…
— А вот, что Фима подбросил, — добивала меня Зося — прилежный секретарь.
— Прокламация! Левацкая! Фиму, ко мне!
Притопал Фима. Я его, пересиля себя (Спокойно «Ипполит», спокойно), попытался вразумить. Получил зеро. Через день вызвал нашего главного полицая станицы — вахмистра Приходько. Тот с Фимой минут пять поговорил, и всё. Фима забыл о своих глупостях. Через неделю поставил Приходько бутыль шустовского коньяка.
— Что ты ему сказал, Кузьма Кузьмич?
— Дословно? Сказал, что сидит у меня зэк-рецидивист Лёлик, по кличке Болек, и бабу себе требует. Я и предложил Фиме у Лёлика погостить. Жидкий, пошёл ноне Марат-Робеспьер.
— Даже так? Очко не железное, и без нужной резьбы…