И удивительно: генерал, да еще и посол, а одет в мундир из грубого сукна и потертый, говорят, еще тот, в котором ему доводилось засыпать на бивуаке во время военной кампании. И никаких регалий. А у австрийских генералов на груди места не хватает для звезд и орденов, даром что так роскошно проигрывали сражения!
Но посмотрите-ка! Одно украшение все-таки у него есть! Это трехцветный султан на треуголке: одно перо красное, второе белое, третье синее — цвета новой республики.
Народ глазел, разглядывал, делал замечания — веселые и горькие. Дворянство и придворные при встрече французского посла, конечно, отсутствовали. Они делали вид, будто французы были ветром, который хотя и дует вдоль улицы, но увидеть его нельзя.
Первый пианист Вены тоже находился дома. Не потому, что его не интересовали французы — наоборот, он радовался каждой их победе. Но сейчас он был очень занят: кончал свою первую большую симфонию да и много других сочинений были начаты. Где уж тут болтаться на улице! Он даже приказал не пускать к нему ни одной души, хотя бы это был посол из рая.
Людвиг жил будто в заключении — только после обеда позволял себе прогуляться за городом и всегда в одиночестве. Он не допустил, чтобы даже приезд посла Бернадотта нарушил его рабочее настроение. И все-таки совершенно неожиданно он узнал о нем кое-что любопытное.
В последних числах февраля ему тоже пришлось пережить неожиданное вторжение в свой дом. В один из дней он услышал, что его слуга упорно с кем-то спорил и кричал:
— Не могу, не пущу, хозяин мне запретил пускать кого бы то ни было!
Гость что-то говорил и настойчиво продолжал добиваться, чтобы его впустили, пока рассерженный композитор сам не вышел из комнаты.
Это был Лихновский!
— Я работаю, князь!
Лихновский только рассмеялся. Таким образом его встречали не в первый раз.
— У вас очень добросовестный страж, но, скажите на милость, когда вы не работаете? И все же я не стал бы к вам пробиваться, если бы не он, — указал Лихновский через плечо на элегантного незнакомца примерно тех же лет, что и Бетховен. Его полные губы тронула нерешительная улыбка. — Он совершенно покорен вашей музыкой и изводил меня до тех пор, пока я не согласился представить его вам. Это мой брат Мориц. Приехал из Силезии три дня назад, но не думайте, что он такой уж провинциал. Брал уроки у Моцарта и на рояле играет порядочно. Гораздо лучше меня.
Бетховен провел гостей в свою рабочую комнату, быстро убрал со стульев разложенные на них ноты и усадил их.
Говорил Карл Лихновский, а Мориц сидел молча.
— Между нами разница в пятнадцать лет, и мне, к сожалению, приходится заменять Морицу отца. Он только в понедельник появился в Вене и уже наделал мне хлопот. Представьте себе, за это время он уже успел познакомиться с Бернадоттом!
— А разве это грешно?
— Не то чтобы грешно, но неосмотрительно. Никто из придворной верхушки с ним не общается.
— А еще говорят, что Вена гостеприимный город! Вот если бы турки пришли, венцы стали бы с ними обниматься! — сострил Мориц.
— С Бернадоттом дело особое. Император до сей поры не принял его.
— Сказывается больным, — откликнулся Мориц. — А ведь помазаннику божьему лгать не к лицу!
Карл Лихновский пожал плечами, а Мориц продолжал свои атаки:
— Позор, что в городе для посольства Франции не находится помещения, так же как и для его служащих нет квартир.
— Это в самом деле удивительно, — загадочно улыбнулся Карл Лихновский. — Ведь в городе достаточно дворян, которым французское золото пришлось бы весьма кстати.
— Ничего нет удивительного, — выпалил младший. — Кое-кто боится проявить внимание к французам, уж не говоря о том, чтобы сдать им свои покои. Вена хорошо знает, что императорскому двору это придется не по вкусу!
— Видите, сколько он сплетен набрался всего за три дня!
Бетховен слушал пикировку братьев немного удивленный. Неужели они пришли к нему только затем, чтобы спорить?
— Простите, маэстро, что мы отнимаем у вас время такими глупостями, — сказал Карл Лихновский. — Но вы убедились, какой упрямец и бунтарь мой брат? Боюсь, что вы с ним найдете общий язык. Вам парижская революция тоже разум возмутила. Но меня интересуют не столько политические дела, сколько музыкальные. Вы не хотели бы сыграть что-нибудь моему бунтовщику в честь знакомства?
Заставить композитора играть среди бела дня, в самый разгар работы обычно было делом безнадежным. Но сейчас он на удивление охотно поднялся и подошел к фортепьяно. Без колебания Бетховен начал играть удивительную фантазию, полную огня и отваги.