С первым вздохом рассвета мыши сиганули и пропали, не оставив даже следов, кроме черных точек мышиного помета по углам.
Весь день Стина оглядывалась на пережитый ужас. А ночью нашествие повторилось – и теперь полукруг, в центре которого тряслась от страха девушка, стал больше, тесня мышей к стенам. Так продолжалось, пока весь шалаш не очистился от серых демонов ночи. Однако, без сна прислушиваясь к писку и перебору по мерзлой земле сотен лапок, Стина ни за что бы не рискнула до свету покинуть жилище.
И желание Вотана ночевать во дворе, как ни убеждала девушка, ее повергло в двоякий ужас. Во-первых, но это еще полбеды, мыши, хоть и нестрашные с виду, могут съесть человека живьем, беря количеством, а второе, и это Стину страшило более, путник, уцелев, разнес бы по округе, что в шалаше пастухов обитает ведьма, приманивавшая мышей. Люди же беспощадны ко всему, что не согласуется с им привычным понятиям. Узнай кто о том, что за страсти творятся по ночам вокруг шалаша, Стина не дала бы и прогорклую крынку молока за свою жизнь.
Маленькой она сама видела, как толпа подожгла хижину старухи, которую округа заподозрила в колдовстве. И на всю жизнь запомнила страшное видение: старую женщину в проеме открытой двери, когда огонь охватил жилище. Отвисшая челюсть и безумно выпученные глаза, а вместо волос трепыхались, чернея и корчась, языки пламени, пока смрадный дым горелого мяса не скрыл видение от обступивших пожарище селян.
Меж тем гости, истомившись дожидаться хозяйку, рассматривали жилище Стины, дивясь, как может быть нетребователен человек и как немногим может довольствоваться.
Шалаш пастушки представлял из себя хрупкое строение из обмазанных глиной жердей и был покрыт ветками, поверх которых серела подгнившая от старости и ненастий солома. Это убежище могло служить защитой от ветра и дождя, но никак не от холода. Камин – грубо сложенные друг на дружку каменные валуны, скрепленные кое-где провалившейся известкой, – нещадно чадил, наполняя шалаш сизым маревом, среди которого трудно было что-либо различить, кроме огромного сундука. Тряпье, брошенное поверх деревянной плоской крышки, свидетельствовало, что, по-видимому, ларь служил девушке постелью. На полке, прикрепленной к стене, убого пялились на гостей два закоптелых горшка. Котелок, подвешенный над очагом, булькал серым месивом. Тар потянул носом воздух:
– Интересно, есть ли в этом котле что-нибудь, кроме воды и сажи?
– А как же, – хмыкнул Один, извлекая из котла сверзившегося в варево паука.
Тар развязал дорожный мешок. По-хозяйски смахнув крошки с чурбака, служившего столом, расстелил тряпицу. Развернул ткань, в которую был завернут кусок сочащейся янтарными каплями жира оленины. Наломал хлеб. В довершение, порывшись в недрах мешка, выудил глянцевую луковицу.
– Ну, это больше похоже на человеческую пищу, – одобрительно кивнул Один, нарезая кинжалом оленину на толстые, истекающие вкусно пахнущей влагой ломти.
Стина приотворила дверь. На разложенное угощенье промолчала, добавив миску творога и крынку овечьего молока. Поколебавшись, присоединила заткнутую тряпицей и залитую по горловине воском пыльную флягу.
Тар отхлебнул эль с удовольствием. Один лишь омочил губы, передав флягу Стине. Поужинав, мужчины следили, как Стина, мелькая голыми икрами, греет воду в тазу, отгораживает закуток куском холстины. Потом долго плещется в воде, смывая дневную усталость.
Тар представлял, как она, низко наклоняясь над тазом, обмывает упругие груди, трет шею, до красноты растирая кожу пуком мятого льна.
Один читал мысли юноши по лицу, словно в раскрытой книге. Парень асу нравился. Было в нем то, что бог ценил больше всего: горячечная жажда жизни и готовность к переменам. Тар глядел на мир, словно тот был сильно обязан юноше за его появление среди прочих живущих.
– А ты? – Тар отвернулся, чтобы не слышать, как босые ноги Стины переступают в пахнущей травами воде. – Куда держишь путь?
– Я? – Один внутренне усмехнулся и ответил, как есть: – Собираю дружину.
– Ты – военачальник? – недоверчиво покосился Тар: незнакомец пришел пешком, без охраны, вооруженный лишь легким копьем. Воинов Тар считал чем-то вроде богов: всегда надменные и недоступные, они, случалось, мелькнув на миг в облаке пыли, проносились на горизонте.
– Я – не воин, – приподнял брови Один, гадая, кем бы назваться в этот раз. – Но дружина мне нужна.
Тар решил свернуть со скользкой темы, недоумевая, к чему дружина, если нет крепости, которую нужно защищать, и нет золота, чтобы содержать воинов, а Вотан богачом не показался.
– Вот тебя бы я взял, пожалуй, – прищурился Один. – Ты, как, не против мне послужить?
Тар нахмурился, уловив непонятную насмешку, скользнувшую в тоне незнакомца, Замямлил:
– У нас в деревне встретишь парней и покрепче меня, а я даже в руках не держал меча!
Но Один про себя решил уже, что Тар станет первым, кто будет служить в дружине великого Одина. На то, чтобы собрать остальных, уйдет, Один прикинул, около года. Ну, что ж, у парня есть год земной жизни. Пусть поторопится все успеть, что задумано человеку на весь век.
– Я, пожалуй, что-то утомился! – потянулся Один, вставая. – Пойду лягу в овчарне, – и, кивнув в сторону занавески, подмигнул Тару: – Надеюсь, ты тут не замерзнешь?
– Уже все решили? Без меня? – яростно рванула полог Стина, беснуясь от того, что незнакомец пренебрег-таки ее советом спать в жилище. – Пусть будет так, – и швырнула в лицо ошарашенному Тару охапку сена: – Надеюсь, ты не привык к перинам из гусиного пуха?
– Вот вздорная баба! – буркнул Один, хлопая дверью. Он еще понадеялся, что пареньку повезет, когда девица поутихнет и хорошенько озябнет. – А, впрочем, кто их поймет, этих женщин, – добавил про себя ас, заглядывая в темноту овчарни. Душный запах и терпкая вонь овечьей мочи шибанули в ноздри. Один улегся у плетня, завернувшись в плащ, и тут же уснул.
Повелительница фей, облачившись в мышиную шкурку, высунулась из подземелья и тут же отпрянула: прямо перед ней, сопя двумя здоровенными ноздрями, каждая величиной с целую голову гнома, смачно храпел здоровяк. Повелительница фей, досадуя на неожиданную преграду, нетерпеливо притопнула ножкой, призывая приближенных. Тотчас рядом выросла седая жирная мышь, топорща усы.
– Видишь? – кивнула повелительница в сторону выхода.
– Да, прекрасная Сольвейг, придется, видно, и этой ночью отказаться от задуманного, – с готовностью жирнюга затрюхал обратно в темноту.
– Да стой, где стоишь! – Сольвейг на минуту задумалась: ей необходимо было раздобыть хоть обломок ногтя, хоть волосинку Стины. А ее безмозглое воинство только и могло, что пугать девчонку: до повелительницы даже лязг зубов девицы доносился, а все бестолку. Сегодня была последняя ночь, чтобы успеть заварить зелье и, выпив, взять молодость у смертной – тогда жизнь повелительницы фей продлиться на годы и годы.
Сольвейг пожила достаточно, чтобы помнить эту землю голым и диким болотом. Тогда карлики и феи не жили в городах, а прятались в звериных норках и горных пещерах. Фея помнила те времена, когда она была юной, хорошенькой хохотушкой и не нуждалась в волшебных снадобьях, чтобы сохранить румяные щеки и нежную кожу. Но, хоть асы и определили маленькому народцу век, куда дольше человеческого, все же то одна, то другая фея старилась, осыпаясь цветочной пыльцой. Сольвейг тоже, как-то весной, начала чувствовать равнодушие, не знакомое ранее беспокойство. Не радовал ни солнечный свет, ни пляски подруг в лунных лучах. «Старость?» – испугалась Сольвейг: она видела, как одна за другой уходят ее подруги. Но, в отличие от других, она так просто сдаваться не собиралась: кто посмел решить за нее, чтобы ей больше не дозволено тешиться в мшистых логах? Кто посмел отнимать ее жизнь? И Сольвейг в тщетной ярости взмахнула обтрепанными крылышками, поднимаясь все выше и выше над землей, пока знакомые горы и кусочек моря в заливе не превратились в плоскую серо-зеленую мозаику. Великие асы призвали ее в этот мир? Вот пусть теперь и рассчитываются! Но боги Асгарда, узрев мельтешащую крылатую бабенку, лишь посмеялись над ней, пинком отправив обратно. Теперь надежды не было. Сольвейг бросилась под зеленый развесистый лист лопуха, сквозь который било зеленое солнце и разрыдалась, колотя в ярости кулачками землю.