Звездочки замелькали картинкой, и Петер с удивлением увидел всю свою прошлую жизнь, начиная от рождения, которого, казалось, не помнил. Перед ним, раззявив истерзанный болью рот, беззвучно кричала черноволосая женщина, изгибая спину, когда схватки становились нестерпимы, и, слизывая с губ капельки пота, когда боль ненадолго отпускала. Красно-багровый червяк, каким, оказывается, появился на свет Петер, разбойнику не понравился, он погнал воспоминания дальше через детство к тому времени, когда они с братом стояли на развилке дороги, а над ними склонялись, гарцуя на лошадях, страшные бородатые мужики. Олав еще колебался, а Петер сразу и безоговорочно предпочел примкнуть к лесным братьям, которые, обнаружив, что у жертв взять особо нечего, предложили не вполне равноценный выбор: либо сук и крепкая веревка, либо парни становятся под начало разбойничьего атамана. Петер никогда потом не вспоминал об унижениях, которые пришлось перенести зеленым новичкам, все умение которых состояло в умении нарубить дров да подправить плетень. Пришлось обзаводиться новыми навыками – понятия же Петеру давались легче: он подспудно всегда подозревал, что в этом мире всем добра и благ не хватит. Так почему бы не быть среди тех, кто сам о себе сумеет позаботиться за счет простофиль. И к крови привык быстро, одним взмахом перерезая глотки уж больно цепко державшимся за свой скарб. Но и эти воспоминания Петер погнал вскачь, заставляя зеленые искорки сливаться в неразличимо несущиеся спирали.
Петер гнал и гнал воспоминания, с удивлением и ужасом обнаруживая, что нет ни дня, ни часа, в короткий промежуток которого он был бы абсолютно счастлив и не было мига, который была бы нужда повторить. Отчаявшись, Петер рванулся в будущее, но и там, уже окруженный почестями и льстивой готовностью лизоблюдов, он по-прежнему терзался ненасытным голодом неудовлетворенности.
– Да будет проклята такая никчемная жизнь! – воскликнул Петер, грозя небесам кулаком. На секунду он увидел свою собственную смерть и, даже не поняв, что это его конец, с ужасом отшвырнул черный шар. Тот легко закачался на волне, словно послушная собачонка, подплывая к Петеру, пока не ткнулся в руку.
И тогда же он понял, что пытался втолковать ему старик-прорицатель: узрев свое собственное будущее, человек приходит в такое отчаяние, что больше не будет способен ни на поступок, ни на стремления. К чему гореть желаниями, если все равно к финишу придешь с тем же скарбом, с которым пришел в этот мир?
И даже сейчас, один среди моря, продрогший, с членами, сведенными судорогой, Петер равнодушно знал: сейчас, приближаясь, мелькнет белым парусом суденышко. Его, жалея и охая, будет растирать бледнолицая девушка, наклоняясь над простертым телом и дыша жарким дыханием. Он проваляется в бреду ровно две недели, все такой же безучастный, пока полог, отделявший его закуток от остальной части каюты, не отдернется. И госпожа, приглядывавшей за спасенным девушки, не подойдет и не положит прохладную узкую ладонь на горячий лоб Петера. А он сожмет губы и отвернется к стене, до конца осознав, о какой плате говорила старуха. Узнав будущее, Петер лишил сам себя и порывов тщеславия, и сладости любви. И даже, не противясь судьбе, обнимая жену в первую брачную ночь, Петера передергивало от отвращения: не пройдет и трех лет, он застанет ее в объятиях своего ближайшего друга и приспешника. И одним ударом прикончит обоих. А сын, двухлетний малыш, так никогда и не простит отцу убийство матери, а, повзрослев, станет собирать последователей, чтобы перехватить власть у стареющего правителя. Но не успеет осуществить заговор, потому что в город ворвется орда, не оставящая от крепости камня на камне.
Все Петер знал, дожидаясь среди моря судно с белым парусом. Не знал только, как избавиться от горькой оскомы вечного проклятия знанием будущего.
Правитель смерил расстояние, которое еще оставалось пройти луне до полуночи. Выходило, осужденному оставалось жить несколько минут. Правитель сделал знак. Палачи подхватили жертву, опуская на жертвенник голову осужденного. Парень, казалось, безучастный до сего момента, вдруг закричал и начал вырываться.
Толпа осуждающе зароптала: это было дурным знаком. Раз избранный богами выказал страх, значит, на поле битвы воинов ждет опасность.
Правитель неприметно усмехнулся: знало бы людское стадо, что парень просто боится умирать. А великим асам без особой разницы, победит ли эта сторона или слава достанется противнику.
Впрочем, даже провидцам будущего не дано предугадать помыслы великих асов.
В исходе битвы, которая еще не началась, были заинтересованы трое. Вернее, и Один, и ас Локи уже вернулись с ночной забавы и отсыпались во дворцовых опочивальнях.
К предстоящему вечером пиршеству с лесного оленя содрали шкуру. А бочка с вином, вкатившаяся из погребка вверх по ступеням, глухо ухнула хмельным чревом.
Третьей была Фригг. По праву светлейшей супруги Одина она подозревала, что Локи, пропадавший в Миргарде месяцами, заявился в Асгард неспроста. Теперь, прижавшись к стене и скрытая пологом, Фригг подслушивала. Один, которому Локи старательно подливал и подливал, хмелел мало. Лишь по блеску глаз да сжатой челюсти можно было догадаться, что Один меру перешагнул.
– Как ни суди, а все-таки пока твоя дружина – лишь отлично отлаженный механизм, – Лис Локи вперился в Одина. – А ты подумал, что будет, если, к примеру, на наш лагерь хлынет вулкан или землетрясение?
– Ну, – зевнул ас, прикрыв рот ладонью, – в Миргарде не так часто мировые катаклизмы: ни черта моим воинам не сделается!
Локи скрыл досаду, двумя руками поднес к губам ковш с медовухой. Который час он убеждал Одина, что тела воинам – обуза. А Один упрямился: Асгард был готов принять десяток-другой воинов, но несколько сотен душ – их не расселить, не прокормить. Асы взбунтуются, вздумай Один привести свою дружину. Что великий ас решил пополнить отряд небесных воинов, знали все. Лишь Локи да Один знали истинное положение вещей: власть Одина в небесной обители хоть и велика, да не беспредельна. Лишь на всеобщем сборище богов Один может требовать увеличения числа воинов. Да и то в разумных пределах. Пройдоха же Локи уговаривал и вовсе на несуразное: он предлагал души воинов оставить в Миргарде!
Дело то неслыханное даже для великих асов. Ведь каждой твари предопределено прародителями место в мирах. Как не проникнуть смертному в небесный Асгард, так и душе не положено быть среди живых.
– Но кто узнает? – злился Локи, представляя, как его дружина, не касаясь земли, летит по воздуху, сея ужас. Даже мурашки пробежали по спине от нетерпения. Но Один, хоть и кивал согласно, упорствовал по-прежнему:
– Предки нас проклянут!
– Какие предки? Где ты их видел? – Локи оттолкнулся от стола. Взмыл к потолку. Там, раздосадованный, завис.
Кончай злиться, – Один поморщился на висящего вверху приятеля.
Локи демонстративно молчал, хрустя костяшками пальцев.
– Черт с тобой, в завтрашней битве, как старуха Хель явится после боя подбирать души убитых, подмени их душами моих воинов, – и прихлопнул столешницу ладонью: – Да будет так и храни нас, предки!
Фригг машинально слизывала текущие струйки пота. Осторожно отступила: она-таки оказалась права, Локи толкал Одина на нарушение заветов предков. Для светлых асов было мало недоступного, еще меньше запретного. И чуть ли не единственный запрет Локи подзуживал Одина нарушить!
Фригг отступила. Пятилась до поворота. Лишь тогда кинулась бежать: пора валькириям вспомнить свои обязанности.
Локи погонял крылатого коня – дружина отставала. Несмотря на то, что разрешение Одина было получено, Локи волновался.
Слишком долго он шел к цели, и теперь опасался любой малости: что звезды укажут глупым жителям нижнего мира, что в сегодняшней битве лучше сдаться на милость врага, или противник, застигнутый в походе разбойной бандой, до места сражения не дойдет.