Степановна стояла в стороне и молча, с неприязнью смотрела на белые, обвязанные проволокой ящики с надписями «Не кантовать», «Верх» и высокой рюмкой, нарисованной на одном из них. «Володьке как раз впору», – ухмыльнулась Глаша.
Володька Пестун, как всегда, был под хмельком. Он тоже ездил на станцию и сейчас помогал спускать грузы наземь по бревенчатому настилу: крутился возле доярок, покрикивал на них и дурашливо бросался в самую гущу, вызывая отчаянный визг и хохот. Он попробовал было навалиться на Глашу, но, получив по рукам, сразу отстал и начал приставать к другим, выбирая девок покрасивей и помоложе.
Степановна вместе со всеми тянула за веревки, на которых спускали ящики, стараясь угадать, в каком из них мотор, в каком вакуум-насос, а в каком стаканы и шланги.
Уже неделю ходила она по вечерам к Василию Дмитричу, говорила деду Панкрату, будто у нее дела на ферме, а сама сворачивала к школе, оглядывалась и торопливо барабанила в дверь.
– Знова я к тебе явилась... И скоро ты меня прогонишь, Вася?
Василий Дмитрич улыбался, брал ее тихо за руку и пропускал впереди себя, словно невесту.
Дома к ее отлучкам привыкли издавна и не удивлялись, удивлялся как раз завфермами, толстый и добродушный Кузьма Иванович, чего это Степановна стала торопиться домой, а потом решил, ничего особого тут нету: что за интерес ей теперь дневать и ночевать в коровнике, когда все равно ее профессии скоро крышка.
Она сказала деду Панкрату, что, наверное, уйдет с фермы, но неопределенно, будто еще не все решено, и дед, поохав, утешил внучку, что с ее характером она и на конопле нахватает разных дипломов и почетных грамот. Он сызмала привык к тому, что в крестьянстве нет плохих или хороших работ, все одинаково почетны и все надо уметь делать.
До этого Глаша не отличалась особым пристрастием к книгам, разве полистает какую, что принесет Наташка из библиотеки. Теперь же приходилось не только листать страницы, но и сидеть над ними, пытаясь одолеть непонятное.
– Про коноплю читаю, деду, – сообщала Глаша, чтобы отвести вопросы.
– Ну, ну, читай, набирайся уму-разуму...
И от Наташки-дочки тоже таилась Степановна, чуть услышит, как простучали ее каблучки по доске, испугается, торопливо спрячет учебник и примется за другое.
Делала она это безотчетно, повинуясь чувству самозащиты, не хотелось ей выносить на улицу свое заветное, трезвонить раньше срока. «Не получится у меня с занятиями – что ж, брошу, – думала Степановна, – и никто, кроме Васи, ничего не узнает, и никто не скажет, что осрамилась на весь район Глашка Сахнова. Пойду на коноплю, и делу конец».
Накануне Василий Дмитрич рассказывал ей про электрическое сопротивление, а на дом задал повторить главку из учебника да еще решить задачку. Задачку Глаша решила рано утром, когда все спали, а главку из учебника читала позднее, стоя возле печки; таскала ухватом тяжелый чугун с картошкой для поросенка, обкладывала жаром горшки с борщом да кашей, а между делом заглядывала в раскрытый учебник, что лежал рядом на табуретке.
За этим ее и застала Наташка.
Увлекшись, Степановна не услышала, как звякнула калитка и в дом вбежала дочка.
– На минутку... Переменка у нас... А где дед?.. Есть хочу – просто ужас!
Она с ходу бросилась к этажерке и начала разбрасывать книги, разыскивая нужную.
– Мам, не видела, где моя физика? Прямо не знаю, что такое, каждый раз пропадает.
– А ты погляди лучшей. На табуретке что лежит? – Степановна сделала вид, что выговаривает рассеянной дочке.
– На табуретке?.. Как она сюда попала?.. Ой, опоздаю!
Наташка схватила учебник, отрезала краюху хлеба, запихнула в рот добрый кус и умчалась.
Вечером, подходя к школе, Степановна вспомнила об этом и улыбнулась сама себе.
– Чуть не попалась я нонче, Вася, – добродушно призналась она Василию Дмитричу.
– Что же случилось, Глаша, рассказывай.
Василий Дмитрич всегда был с ней ровен, спокоен, может быть, за это и променяла она его на порывистого, не терявшегося Игната, но теперь эта черта характера Василия Дмитрича нравилась ей, пожалуй, больше всего. Ей нравилось, как спокойно, даже с легкой грустью, брал он ее за руку и вел к письменному столу, где уже стояли принесенные из физического кабинета разные приборы, как, улыбаясь, оглядывал ее всю, стараясь узнать, какое у нее настроение, а потом одобрял то безмолвным взглядом, то словом, нравилось, как терпеливо, по нескольку раз повторял одно и то же, пока не расправлялись на Глашином лбу морщинки и не светлели глаза.
– Так что же случилось, Глаша?
– Наташка сегодня чуть не застукала меня.
И она рассказала, как все произошло и какую она проявила находчивость, свалив вину с больной головы на здоровую.