На меня Галя не произвела ни малейшего впечатления, ровным счетом никакого, хотя я два года подряд почти не видел женщин. Я равнодушно смотрел на ее болтающиеся сзади легкомысленные косички, на узкие глаза и матовую кожу щек с ямочками посередине.
— Что умеете делать? — продолжал допытываться шеф.
— В молодости был слесарем. — Я ответил первое, что пришло в голову.
— Отлично.
Мне надоел этот допрос, и я стал мысленно чертыхаться.
— А если бы мне было не тридцать, а вдвое больше, и если бы сердце требовало ремонта, и если б, черт побери, я ничего не умел делать, кроме как сидеть на шее у ответственного папы? Что тогда?
Шеф снисходительно улыбнулся:
— Я бы вам посоветовал тогда воротиться этим же самолетом. Через… — он посмотрел на часы, — через двадцать пять минут… Но вместо вас полетит Галя, и вы в какой-то мере замените ее в отряде.
— Я не полечу, — сказала Галя равнодушно. Она восседала на собранном рюкзаке, как царица Екатерина Вторая, и медленно грызла семечки, которыми ее угостил пилот.
— Как «не полечу»? — Шеф сделал круглые глаза, и его очки зашевелились. — Я раньше срока вызвал самолет…
— Я поправилась, Петр Петрович. Бывает же такое, человек возьмет и поправится. — Галя обескураживающе улыбнулась.
— Сумасбродная девчонка.
— Она в него влюбилась с первого взгляда, — угрюмо бросил парень в ушанке.
— Не говорите глупостей, Роман, — поморщился шеф. Он обернулся к Гале. — Хорошо, можете оставаться. Но имейте в виду, что второй раз я для вас самолет вызывать не буду.
Я отметил про себя, что было бы совсем не плохо, если б шеф вообще отказался от авиации, а заодно и от радио… Между палатками была натянута антенна, и на ней сушились чьи-то синие трусы.
— Вам придется, — продолжал шеф нудно, — …простите, как вас зовут?
— Борис… Борис Шевелев. — Я смешно шепелявил, потому что мне недавно выбили передний зуб в верхней челюсти, и я еще не привык к дыре.
— Вам придется, Борис, исполнять обязанности подсобного рабочего. — Шеф объявил это с таким видом, будто назначил меня лордом-хранителем печати. — Вы будете таскать в маршрутах снаряжение и геологические образцы, заготовлять топливо для костра и помогать на кухне.
Меня это возмутило, собственно, не это, а на кой черт он только что допытывался о моей профессии, если здесь нет другой работы, как быть слугой. Мне вообще часто попадает вожжа под хвост, и если б не эта вожжа, я, наверное, никогда не побывал бы на шестьдесят восьмом градусе северной широты.
— Между прочим, меня интересует, зачем в таком случае вам понадобились сведения о моей специальности? — Я вызывающе глянул в очки шефа.
Шеф пожал плечами:
— Ваша воля не согласиться. Самолет пока здесь.
Дурак все-таки этот шеф, хоть и образованный. Разве я, высунув язык, бежал к самолету только для того, чтобы в тот же день вернуться в исходную точку? Как бы не так!
— Я согласен… Петр Петрович.
— Очень хорошо… Тогда наломайте, пожалуйста, топлива на костер. Делается это следующим примитивным способом.
Шеф, не поворачивая головы, нащупал рукой деревцо карликовой березки и без видимого труда вырвал ее вместе с розовым корнем.
— Здесь нет другого топлива.
Я сразу же принялся за дело и ломал до тех пор, пока пожилой, бородатый дядька, четвертый из их компании, не буркнул, что при таком усердии я быстро изведу все карликовые леса в тундре. От всевозможных переживаний и усталости у меня болели руки, потому что, если признаться по совести, березка крепко цеплялась за свое место под незаходящим солнцем. А собственно, кому охота в расцвете лет класть голову на плаху? Может быть, этому бородатому дядьке? Или мне? Черта с два!
Потом я пытался разжечь костер. Парень в ушанке нахально хохотал (наверное, он все еще злился за девчонку), глядя, как у меня гасли спичка за спичкой, а затем гасло пламя — ветер подхватывал его и швырял в тундру, и шипящая ветка падала в мокрый, ядовито зеленый мох.
— Ни черта ты не умеешь, однако, — сказал парень, насладившись моей беспомощностью.
Я хотел было его стукнуть по бесстыжей роже, но вовремя сдержался: самолет еще не улетел, и меня могли отправить на Большую землю, если б я его ударил.
— Меня зовут Роман, — сообщил парень в ушанке, как будто меня очень интересовало его имя. Когда-то я знал одного Романа, и мы его звали Ромом, иногда Гавайским, когда хотели чем-нибудь досадить парню. Я решил, что этого Романа тоже стоит прозвать Ромом, хотя он мне ровным счетом ничего не сделал.