Эти радиоразговоры меня всегда приводили в плохое настроение, и я облегченно радовался, когда Галка наконец прощалась со своей подружкой.
После нескольких «ходячих» дней шеф устраивал нечто вроде выходного. Собравшись в палатке, все спорили о каких-то поднятиях и структурах, а я брал у бородача ружье и шел на ту сторону озера, к песчаной отмели, разрисованной трехпалыми отпечатками утиных лап.
Мне нравилось бродить одному, особенно на закате. Воздух был бледно освещен румяным ночным солнцем и прозрачен, и в этой прозрачности тоже все казалось румяным и свежим — листики полярной березки, величиной с копейку, ломкий, седой ягель и неправдоподобно зеленый, пропитанный водой мох.
Я мог, когда вздумается, сесть на кочку и отдыхать, сколько мне заблагорассудится. Мог, лениво прицелясь, сбить доверчивую утку и, шлепая сапожищами по озеру, достать ее и положить в ягдташ. Мог и не стрелять, а присесть на корточки и губами собирать с кустика крупную княженику. Потом от меня весь вечер пахло, будто я надушился духами или помылся земляничным мылом. Наевшись, я рвал ягоды для Галки. Галка радостно улыбалась и спрашивала, почему я ношу княженику ей, а не шефу.
Мог я наконец, раскрыв тетрадку, перечитывать свои глупые дневники, блатные песни и выписанные из разных книжек умные мысли умных людей.
Например:
«Нет большей беды для человека, чем страх».
«Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, храброго же только раз настигает смерть».
«Может всегда взять верх лишь тот, у кого нет никакого другого выбора, как победа или смерть».
«Правда часто служит лестницей ко лжи. Стоит только достичь известной высоты, и правда забыта».
Я очень дорожил своей тетрадкой и раз чуть было не разругался из-за нее с Галкой. Было это вечером, я сидел недалеко от лагеря, писал всякий вздор про свое теперешнее житье и не заметил, как она появилась.
— Ты что делаешь? — спросила Галка.
— Решаю задачки по тригонометрии. Синус квадрат альфа плюс косинус квадрат альфа равно единице.
— Нет, в самом деле?
Она подошла совсем близко, и я захлопнул тетрадь. Очень мне надо, чтобы подглядывали ко мне в щелку! Но от Галки было не так легко отделаться. Она начала крутиться около меня, намереваясь вырвать тетрадку, а я не давал, и все-таки Галка умудрилась ее выхватить.
Я обозлился:
— Отдай сейчас же, слышишь?!
Галка не повела и бровью, а раскрыла тетрадь и стала читать, что там написано.
Во мне все закипело.
— Отдай, а то ударю! — крикнул я.
Галка рассмеялась:
— Вот и ударь!
— Перестань! — Я накалялся все больше и чувствовал, что теряю над собой власть, так разозлила меня эта глупая девчонка. — Ей-богу, ударю!
— И посмей!
— И ударю!
— И посмей!
Я ее ударил по руке, конечно, не со всей силы, а слегка, лишь бы вызволить тетрадку.
Тетрадка упала на землю, а у Галки стало чужое, каменное лицо и задрожали веки, когда она молча повернулась и пошла к палатке.
Я почувствовал себя грязной скотиной, настолько мне было противно то, что я сделал. Но тут я опять завелся. Если б она знала, что в этой тетрадке вся моя жизнь, и вся моя любовь, и все, что осталось у меня святого. И если б знала она еще, сколько мне стоило сохранить эту тетрадку и как я берег, чтобы не измять мамину фотографию, а теперь карточка, конечно, измята и нельзя снова сделать ее гладкой.
Я ушел в тундру и ходил там часа три, пока не замолкли в лагере голоса. Мне было стыдно забираться в палатку, и я попытался осторожно вытащить свой спальный мешок, но, оказывается, Галка не спала. Она сказала из-за своего полога, чтобы я не дурил, потому что меня съедят комары.
— Ты можешь меня простить? — спросил я. Галка молчала.
— Ты не знаешь, что в этой тетрадке?..
Галка молчала.
— Если б знала, ты б поняла, что я не мог поступить иначе.
— Не мешай спать. Ложись…
Я лег и через простыню почувствовал, как дышит Галка.