Тяжело дыша, Лесков подошел и тупо уставился на собаку:
— Все равно убью!..
— Ну, положим, не убьете, руки коротки! — не скрывая насмешки, процедил Ирек, почему-то переходя на вы.
— Это я-то, собачку? — нагло осклабился Николай Николаевич.
— Вы-то, а то кто же!
— Я-то?
— Вы-то!
Легким движением руки Лесков надвинул на лоб кубанку.
— Да будет вам из-за паршивого изглодыша спор подымать, — примирительно сказал Николай Иванович.
— Правильно! Поругались и довольно, — подхватил Боровиков. — А Николаю Николаевичу так скажу: как только добудем птицу, сразу ж и отдадим.
— От вас дождешься, — скривился Лесков, внезапно успокаиваясь. — Охотнички…
Облизывая сухие губы и подергивая щекою, он быстро пошел в палатку, так и не взглянув на валявшуюся на земле утку.
Николай Григорьевич отозвал в сторону Игоря.
— Ты за Ванькой, между прочим, присматривай. Как бы и в самом деле не того… — И он кивнул в сторону Лескова.
6
Послышался глухой гул, и в пасмурном небе появилась точка. Точка летела прямо на нас, быстро увеличивалась в размерах и вскоре превратилась в самолет, который, не разворачиваясь, спланировал на озеро.
Пилот, наверное, очень спешил, потому что даже не подрулил к берегу, а вышел на крыло и крикнул:
— Забирайте продукты, быстро!
Николай Григорьевич, торопясь, подплыл на резиновой лодке и принял ящик.
— И вот еще, по спецзаказу. — Пилот протянул бутылку спирта.
Спирт заказал Николай Николаевич.
У этого человека была редкая способность быстро приходить в обычное, ровное состояние будто ничего не случилось. После истории с уткой он ни разу не вспомнил о своей угрозе расправиться с Ванькой и даже подкармливал не помнящего зла пса расколотыми пополам кусочками сахара.
По случаю получения продуктов тетя Катя состряпала царский ужин.
— Николай Николаевич, к нам закусить! — как обычно, позвал Боровиков.
— Закусить — это можно… — неожиданно согласился Лесков и нетвердым шагом вошел в палатку.
Он отбросил ногой сидевшего на дороге Ваньку и грузно, всей тяжестью, плюхнулся на табуретку. В палатке отчетливо запахло винным перегаром.
— Чем вас тут самоедка кормит? — поинтересовался Лесков и небрежно ткнул вилкой в кружочки колбасы на тарелке. — Му-рра… — констатировал он и обвел всех мутным взглядом. — Эрзац кругом… Колбаса — эр-зац… Масло — эр-зац… Хлеб, думаете, ржаной? Двадцать процентов кукурузы и пятнадцать процентов овса… Хотя вы овес любите…
— Хлеб, действительно, того… черствый, а колбаса как раз вкусная, — не согласился Ирек.
— Тебе все вкусное… Ты — татарчонок. Ты конину жрать можешь, а я не могу… Хотя тоже кушал. — Он задумался. — Измельчал народ, измельчал… На севере, правда, еще остался кое-где, бродят еще. Вот это люди! Не то, что вы…
С непостоянством пьяного человека он быстро забывал, о чем начинал говорить, и, не закончив, перескакивал на другое.
— Вот ты… — Он уставился на меня ничего не выражающими водянистыми глазами. — Вот ты, говорю, все пишешь что-то втихомолку, как человек в футляре. А зачем пишешь — неизвестно… Скажи, почему так получается? Вот мой батька семьдесят пять целковых зарабатывал, а за четвертную корову можно было купить. Ко-ро-ву! — Лесков поднял кверху палец. — А мне на корову надо целый год работать…
— Корова-то у тебя, выходит, золотая! — усмехнулся Николай Григорьевич.
— Што, што? — не понял Лесков.
— Золотая, говорю, коровка получается. Двадцать четыре тысячи по твоим расчетам стоит. На старые деньги.
— Ишь ты, грамотей, — Николай Николаевич прищурил один глаз и посмотрел на мастера. — Ты б лучше пол для палаток с начальства стребовал, а то живем, как последние скоты.
— Каждый живет как может, ты — как скот, мы — как люди, — усмехнулся Ирек.
Лесков медленно повернул к нему голову:
— Шо, шо? — Пьяный он соображал довольно туго.
— Послушай, Николай Николаевич, отчего это ты такой злой на мир? — спросил Боровиков.
— А чего доброго в твоем мире, а?
— В моем много доброго, это в твоем мало.
Лесков нехорошо усмехнулся.
— Много! Ожидай!.. Разве есть на свете справедливость! — крикнул он вдруг и распахнул рывком полушубок. — Вот в двадцать девятом явился к нам на хутор такой обормот, у нас лета два работал, ни кола ни двора за душой, грош в кармане — вошь на аркане, — раскулачивать, значит. Экс-про-при-ировать экс-про-приаторов! — Лесков сделал паузу, ожидая, какое это произведет впечатление. — А у нас все своими руками нажито… Вот этими! — Он поднял кверху руки, как проповедник. Руки были жилистые, потные и чуть-чуть дрожали. — Я за берданку и в него — бах, бах… Наповал. А сам на коня да в степь, да в степь…