— Бикфордов шнур!.. — ахнул мастер. — Вот гадина!
Отчаянный визг собаки и пьяный, блаженный, захлебывающийся от восторга голос Лескова слились в одно.
— Я ж говорил, что убью Ваньку, как куропатку!
Он, наверное, привязал собаку, потому что огонек ошалело метался туда-сюда на одном месте.
Мы все бросились к нему одновременно, даже тетя Катя, даже Николай Иванович, неуклюже переваливаясь с боку на бок. Вперед вырвался Ирек, но Николай Григорьевич крикнул резко:
— Стой! Да стой же, говорят тебе!
Мы нерешительно замедлили шаг, а Боровиков побежал дальше. Сквозь шум ветра было слышно, как с трудом, тяжело вытаскивал он сапоги из размокшего от дождей болота.
«Успеет или не успеет?» Никто не знал, какой длины был привязан к заряду бикфордов шнур. Я мысленно начал счет секундам. Одна, две, три, четыре, пять… Уже сгорело пять сантиметров шнура, по сантиметру в секунду. Семь… Десять… Пятнадцать… Кажется, что в куске было сантиметров тридцать, не больше.
— Куда прешься, черт! Подорваться хочешь? — крикнул из темноты Лесков.
На фоне черных, сливающихся с небом кочек виднелся только огонек и бегущий ему навстречу расплывчатый силуэт человека. Двадцать четыре… Двадцать пять… Двадцать шесть… «Только тридцать сантиметров», — снова ударила в голову мысль, но в этот миг брызжущий искрами огонек резко взмыл кверху и, описав дугу, упал в темноту.
Вскоре мы стояли возле Николая Григорьевича и невредимого Ваньки. Пес все еще жалобно визжал, бока его раздувались.
— Испугался, Иван… Испугался, хороший барбос, — жалобным голосом утешала собаку Валя.
— В самый раз… подоспел, — выдохнул Николай Григорьевич.
— Риск, однако, мил человек, большой был, — не то одобрительно, не то осуждающе заметил Николай Иванович.
— А ну-ка, Иван, покажи, какой тебе подарок навесили!
Боровиков поднял Ваньку и отвязал у него из-под брюха похожую на толстую свечу шашку тола.
— Чесануло б, — будь здоров! — с соответствующим прибавлением высказался Саня.
— Ай-ай, какой нехороший человек Николай Николаевич! — покачала головой тетя Катя.
— Где ж Лесков? — спохватился мастер.
— Тут, тут Лесков… А что надо?
Тяжело ступая, Николай Второй шел в нашу сторону, но шагах в десяти остановился. Валя принесла из палатки «летучую мышь», и бледный свет фонаря упал на его наглое, без кровинки лицо с подергивающейся щекой.
— Подойди ближе, Николай Николаевич, разговор есть, — с трудом сдерживаясь, промолвил мастер.
— Ты не стесняйся, шуруй в круг! — предложил Саня не предвещавшим ничего хорошего фальцетом.
— Боится, однако… герой! — с издевкой бросил Ирек.
Лесков рванулся.
— Кто, я боюсь? Может, тебя, щенка, боюсь?
Его рука, дрожа, потянулась к голенищу.
— Спокойно, спокойно, Николай Николаевич… — Боровиков быстро вышел вперед, заслоняя Ирека. — Мы поговорить с тобой хотим, а ты сразу за игрушку… Нехорошо.
— Пусти с дороги! — прохрипел Лесков, угрожающе поднимая руку. — Пусти!
Кто знает, чем бы все это окончилось, если б с диким криком: «Ах ты, сука продажная!» не бросился на Лескова Саня. Он схватил его за руку, рванул на себя, и нож, блеснув в свете фонаря, шлепнулся на землю.
— Ты думаешь, один в лагерях приемам учился? — От напряжения Саня задыхался и хватал ртом воздух. — Тут поученей тебя в этом деле есть. Понял?
Николай Николаевич не ответил. Он стоял, сипло дыша, без шапки, взлохмаченный, со стиснутыми бескровными губами.
Я смотрел на этого человека и старался объяснить его поведение. Что ему надо было, чего он хотел? Признаюсь, я не мог понять сначала, что побудило его выбрать именно этот способ отделаться от собаки. Ведь при желании он мог задушить ее, утопить в озере или пристрелить на охоте, да еще сказать, что это вышло совершенно случайно и во всем виноват сам Ванька.
И вдруг меня осенило. Не Ваньке, а этим людям мстил Лесков, мстил за добрые чувства к безродной собаке, которые делали благороднее пучеглазого, вечно сквернословящего Саню, щедрее расчетливого Николая Ивановича и ласковее безулыбчивую повариху тетю Катю. Ему во что бы то ни стало хотелось поиздеваться над ними, посмотреть, как в минуту опасности они разбегутся, рассыплются в стороны, словно горох по тарелке. Всем своим существом он мечтал унизить их, чтобы потом объявить во всеуслышание, нет, даже молча, — насмешливым, снисходительным видом показать, что все они ничуть не лучше его, что все, как и он, дрянь, зола, не стоящая внимания…
— Что ж, сейчас будем разговаривать или утром? — спросил Николай Григорьевич.