…Вечером ужинали при свете лампы за массивным дубовым столом, покрытым цветной скатертью. Одноглазый слуга Прохор принес самовар, и хозяин, хлебосольно улыбаясь, угощал гостей «чем бог послал».
Гостей было двое — Репин и молоденькая, лет девятнадцати, барышня, будущая Антонида в «Жизни за царя». Она пришла под вечер, вся какая-то светлая, радостная и очень эффектная в широкополой шляпе с белыми страусовыми перьями, в белых, почти до локтей перчатках и скромном, миртового цвета платье, отороченном широкой вышитой каймой.
— А я вас сразу узнала… по портрету в «Ниве», — сказала она Репину, и ее круглые с ямочками щеки зарделись радостным румянцем.
Илья Ефимович церемонно приложил руку к сердцу.
— Анна Михайловна учительствует в селе, — сказал Рубец, с нежностью глядя на гостью, — и очень помогает мне собирать песни. Сборник малороссийских мелодий, который я тебе подарил, почти полностью записан в нашем краю… И конечно с помощью нашей очаровательной Аннушки.
— Совершенно верно! О-ча-ро-вательной! — живо откликнулся Репин, застывая в молчаливом, изящном поклоне.
Анна Михайловна мило сконфузилась, покраснела и опустила глаза. Репин залюбовался ею.
— Какая жалость, что сегодня уже поздно, — сказал он. — Но завтра! Завтра я обязательно напишу с вас портрет… Вы разрешите?
— Завтра ты поедешь с нами в село на свадьбу, — возразил Рубец.
— На свадьбу? Это любопытно! — радостно воскликнул Репин. Он очень быстро загорался любым интересным делом. — Конечно, поеду!.. Но портрет с Аннушки… Вы не обижайтесь, Анна Михайловна, что я вас так называю?.. Я все равно напишу!
Весь вечер говорили об искусстве, о музыке. Илья Ефимович расспрашивал о младшем брате — Васе, жившем в Петербурге. Вася недавно окончил консерваторию, где Рубец читал теорию музыки и сольфеджио.
— Я горячо люблю музыку, — мечтательно произнес Репин. — Если мне подолгу не приходится ее слушать, я тоскую. Под музыку и пишется легче. Когда мы жили вместе с Васей в Петербурге, он мне часто играл «Лунную сонату» Бетховена. Играл много раз подряд. А я писал. Эта вещь трогала меня до слез!
Поглощенный воспоминаниями, Репин не заметил, как Александр Иванович встал из-за стола. Раздались звуки бетховенской сонаты. Рубец играл сильной, уверенной рукой, очень свободно, как бы в раздумье.
— Спасибо… — пробормотал растроганный Репин. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В стакане остывал недопитый чай. — …А теперь я хочу послушать что-нибудь твое.
— После Бетховена?! — Дремучие брови Рубца удивленно поползли кверху.
— Да, после Бетховена!.. Музыка столь бесконечно разнообразна, что в ней уживаются в добром соседстве соната и романс, симфония и мало российская песня… Прошу тебя!
— Пожалуйста, Александр Иванович. — Аннушка подняла на Рубца голубые глаза.
— Ну что ж, коли на то ваша воля… — Рубец свесил в поклоне лохматую голову. — Я сыграю свою последнюю увертюру на украинские темы.
Привычным жестом он отбросил назад полы пиджака, сел за рояль, и в ту же минуту знакомые с детства мелодии наполнили старый дом и, выплеснувшись через открытые окна, полетели над темным садом.
Это снова вернуло Репина к запорожцам, к вольным чубатым казакам, к задуманной картине, и он решил, что ему здорово повезло с Рубцом. «Какой тип! И ничего лишнего. Какая мажорность в облике, в осанке, полной достоинства!» И казалось странным, что этот «запорожец», которого он мысленно уже перенес в семнадцатый век, не рубит шашкой турок или ляхов, даже не пишет озорное письмо султану, а мирно сидит за роялем, привезенным откуда-то из Германии, и играет грустные мелодии, навеянные песнями его соплеменников.
— А ведь это недурно, Александр Иванович, — от души похвалил Репин.
— В самом деле? — обрадовался Рубец.
— Мне искренне нравится.
— И мне, — согласно кивнула головой Анна Михайловна.
— Тогда, друзья, я вам сыграю вот эту, веселую… Помните, Аннушка, где мы ее записывали?
Он лихо ударил по клавишам и запел сильным тенором:
Аннушка сразу же заулыбалась и подхватила, с удивительной легкостью беря высокие ноты:
Репин не знал слов, но не удержался и начал вторить: