Репин заволновался.
— Не беспокойтесь, Александр Иванович позаботился.
— А я, выходит, прошляпил! Вот телятина!
Веселый, охрипший дружка поднялся из-за стола:
— Есть тут Домна Посудичева, хрестная мати?
— Есть! — назвалась одна из женщин.
— Чим вы нашего молодого князя и молодую княгиню одаруете? Чи волом, чи конем, чи битым червонцем?
— Тялушкой-беляночкой, другого годка одарую княгиню с князем.
— Приймаем подарунок с поклоном. — Дружка поклонился. — Иван Мяло, хрестный батька, ёсть тут в хате?
Дарили кто что мог. Близкие родственники поросеночка-одногодку, овечку, курочку, девки-подружки — холстину на рубаху, рушники вышиваные, а один хлопец-балагур крикнул на всю хату: «А я дарую молодого князя да молодую княгиню тем конем, что не догонишь всем селом!» — И выпустил из рукава воробья.
…В город возвращались поздно. Закрытый зонтик Анны Михайловны лежал у ног. Изрядно подвыпивший извозчик порывался петь песни, но Рубец осаживал его, боясь, что тот, увлекшись пением, опрокинет коляску в грязь.
Все были под впечатлением свадьбы.
— Ах, песни! Ах, мелодии! — восторженно восклицал Репин.
— Песен у нас, брат ты мой, хоть лопатой греби, — ответил довольный Рубец. — Нигде в другом месте России не встречал я такого богатства и многообразия жанров. Это какой-то неисчерпаемый кладезь народных творений. Поезжай в другое село и ты встретишь там уже другие песни, другие обряды.
— Я б на твоем месте, Александр Иванович, все эти обряды — да в тетрадку, и не только слова и мелодии, а, так сказать, всю череду, от начала до конца… А то, чует мое сердце, минут годы, и перестанут люди чтить то, что чтят сегодня. Получится, как с тем дубом, про который ты мне говорил — раз, и срубили. И невдомек, что не дерево уничтожили — память народную.
— Да, ты, конечно, прав. Я, пожалуй, займусь… если Аннушка мне поможет.
— Хорошо, Александр Иванович.
— Ведь как трудно дается здесь кусок хлеба, сколько тут слез льется! А чуть отпустило, полегчало, и начались песни. Поют, собственно, бабы, у них вся правда в песнях. Останется сама во дворе — «усе песни пере спявае». Одна за другой они ей в голову лезут. И придет ей тогда на ум вся ее горькая жисточка да бездолье, а она поет да плачет, поет да плачет… до охоты наплачется.
…В конце концов пьяный извозчик все-таки вывалил их в канаву. Благо, все успели соскочить, и дело кончилось тем, что пришлось долго чистить платье. Оттого, что все обошлось благополучно, маленькое происшествие даже развеселило их.
Извозчик отпряг коня и попытался поднять фаэтон. Фаэтон был самодельный, тяжелый, и возница никак не мог справиться с ним. Сначала пришел на помощь Репин, потом не выдержала Анна Михайловна. Чуть приподняв юбки одной рукой, она другой дотронулась до экипажа, полагая, что произойдет чудо. Но чуда не произошло. Фаэтон прочно лежал на боку. Александр Иванович смотрел на них с веселой ухмылкой.
— А ну-ка, казаки и казачки, отойдите! — гаркнул Рубец.
И, твердо упершись в землю ногами, он навалился на фаэтон плечом. Увязшая в грязи повозка заскрипела и медленно встала на колеса.
— Вот это да! — восхищенно протянул Репин. — Ты, я вижу, силен не только в музыке и песнях!
— Это у меня по наследству, — улыбнулся довольный Рубец. — Покойный батюшка мой, Иван Филиппович, не из последних силачей считался. Запряженный четверкой фаэтон не давал коням сдвинуть с места. А кони в полку Чугуевском, знаешь, какие были! Твой отец, кстати, поставлял…
— Тогда конечно, отменные кони были!
— Вот именно!.. — Он вдруг, казалось бы, без причины рассмеялся.
— Ты о чем это? — спросил Репин.
— Вспомнил один курьез, что с батюшкой в Чугуеве же случился на царском смотру.
— Ну, ну, поделись…
— Пожелал, видишь ли, император Николай Павлович после молебствия на поле проехать. Вместе с графом Орловым. Ну-с, садятся они в отцовский экипаж, а там, как на грех, фордек поднят. Попробовал его Орлов опустить — не получается. Заело! А держал этот фордек железный крюк, этак в палец толщиной. Тогда царь, тоже силач немалый, взял тот крюк и с натугой, правда, но согнул его. В это время подошел отец. «Извини, полковник Рубец, что я сделал тебе такой изъян», — сказал царь. А отец ему: «Ничего, ваше величество, я сейчас поправлю». И этак изящно, двумя пальцами отогнул крюк на место.
— Забавно! — рассмеялся Репин. — А ты бы так смог?
Рубец шумно вздохнул.
— Не осилю, пожалуй. Народ нынче пошел не тот, что прежде. Вот про моего предка, князя Рубца-Мосальского, сказочка есть, будто он десятипудовой булавой татар лупил. При Грозном… А я, — Александр Иванович усмехнулся с лукавинкой, — а я и с половинной, пожалуй, не справлюсь.