Джон понимающе кивнул:
– Фонтанелли.
– Правильно. Дата рождения Джакомо Фонтанелли, 1480-й, по времени как раз подходит. И другие частности тоже подтверждают это. Почему, например, он отказывался вести свои счетоводные книги по-венециански! Может, потому, что его мать из-за своих горьких воспоминаний внушила ему отвращение ко всему, что шло из Венеции?
Джон Фонтанелли разглядывал письмо, цифры на нем, подпись.
– А как с почерком?
Она достала из папки факс, который ей прислал услужливый куратор из Германии, с другим письмом Фуггера.
– Вот. Не идентично, но достаточно похоже.
– Невероятно. – Он сопоставил два листа, разглядывал их, но мысленно, казалось, был далеко. Внезапно он поднял глаза, посмотрел на нее и сказал: – Мисс Фален, я хотел бы извиниться перед вами. Я сам не знаю, почему в нашу первую встречу повел себя так несдержанно, мне очень жаль.
Она посмотрела на него растерянно, от неожиданности не зная, что сказать.
– Ну, – медленно произнесла она, – я тоже была далеко не образец любезности.
– Но я начал первый, – настаивал он. – Пожалуйста, простите меня. Я действительно восхищен тем, что вы все это разыскали, – он с беспомощной улыбкой поднял письма Фуггера. – К сожалению, коммерческие способности я от него не унаследовал. Состояние моего счета перед получением наследства скорее противоречит вашей теории.
Она невольно рассмеялась:
– Ах, это ничего не значит. Даже ваш предок Джакомо не проявил особых способностей к коммерции. Он часто оказывался в долгах, еле выкарабкивался. Вот, посмотрите сюда, – она положила перед ним счетоводную книгу, которую уже показывала патрону. – Вот запись. Март 1522 года. Некий Я. ссудил ему двести флоринов.
– Якопо?
– Можно предположить.
– Но как он вошел в контакт со своим отцом? И почему он никогда не упоминал, кто его отец?
Урсула помедлила. Все это было таким вольным допущением, что ей становилось не по себе.
– Я могу представить, что со временем мать ему все рассказала. Может быть, незадолго до смерти, а мы не знаем, когда она умерла. А что стало с этим Якобом Фуггером, с которым она в юности познакомилась в Венеции, тогда в Европе было известно каждому. Я могу себе представить, что Фуггер своими ссудами покупал молчание Фонтанелли. Судя по записям в счетоводных книгах, контакт начался самое раннее в 1521 году. Тогда Якобу Фуггеру оставалось жить еще четыре года, и он, возможно, уже чувствовал приближение смерти. Наследником был назначен его племянник Антон, и Якоб Фуггер уж совершенно точно ничего не хотел изменить в пользу своего незаконнорожденного сына, тем более такого коммерчески неуспешного.
– Но он разработал этот план…
– Однозначно. Подобный план мог возникнуть в голове только такого дальновидного и хваткого человека, как Якоб Фуггер.
– Но, – начал он и неуверенно смолк. – Как же тогда с прорицанием?
Вот они и добрались до самой горячей точки. Урсула почувствовала, как ей стало жарко.
– Я думаю, Джакомо Фонтанелли действительно увидел этот сон. Вы не должны забывать, что он вырос в монастыре, со всеми его легендами, мифами и историями о пророках и мучениках – для меня совсем неудивительно, если пятнадцатилетний увидит такой сон и истолкует его как видение.
– Сон, в котором он, во всяком случае, точно описал наше время, далекое для него пятисотлетнее будущее.
– Вы считаете? Но нарисованные им картины скорее похожи на общие места и с таким же успехом могли происходить из Библии – из Апокалипсиса или из Книги пророка Даниила. Нет, этот сон он действительно мог видеть, истолковал его как видение, даже как пророчество – но я думаю, что Якоб Фуггер воспользовался этим пророчеством. – Она указала на последние строчки письма. – Вот это в точном переводе означает: «Так законы математики помогут моему состоянию обрести бессмертие, а ты можешь считать, что вместе с тем исполнится и твое видение». Он хотел использовать религиозные убеждения Джакомо Фонтанелли и его друга Микеланджело Вакки, чтобы то, что он создал – величайшее в истории состояние, – возродилось в далеком будущем.
Джон некоторое время смотрел в пустоту.
– Можно рассматривать это и так, что божественное провидение использовало деньги и ум Якоба Фуггера, чтобы создать предпосылки, необходимые для исполнения пророчества.
– Да. Можно посмотреть на это и так. Кристофоро Вакки, например, именно так это и видит. Но я – нет.
– Вы ему все это показали?
– Конечно. – Урсула подняла брови. – Но не беспокойтесь, совсем не это сокрушило его.
Он встал, потянулся, будто пытаясь избавиться от тяжести, давившей на его плечи, – тщетно, – и прошелся вдоль ряда застекленных шкафов.
– Семейство Вакки осуществило невероятное, вы не находите? Мне трудно поверить, что за все это в ответе Якоб Фуггер, а не божественные силы.
– Я не ставлю под вопрос религиозные убеждения семьи Вакки. В чем я не уверена, так это в релевантности пророчества.
– Я думаю, это одно и то же.
– Нет. Я не могу принять, что возвращение утраченного будущего всего человечества может оказаться в руках одного человека. Я не могу принять, что для этого нужны деньги. Я не могу согласиться даже с тем, что человечество вообще лишилось своего будущего.
Он широко раскрыл глаза:
– Но все расчеты показывают…
– Все расчеты ошибаются. Они всегда ошибались. В конце прошлого века проводились расчеты относительно роста уличного движения, и из этих расчетов следовало, что мы сейчас должны были бродить по пояс в конском навозе. Все это ерунда, Джон. Мы живем в не более и не менее последние времена, чем любые другие исторические поколения. Мы лишь нервничаем оттого, что добавляется новая тысяча в нашем летоисчислении, только и всего.
Он остановился, посмотрел на нее, и она увидела в его глазах душу, отягощенную ледяным грузом.
– Вы не знаете, каково это. Обладать таким количеством денег означает держать в руках судьбу мира. Я бы с радостью сделал из этого что-то хорошее, но не знаю что. Я не знаю, можно ли из этого вообще сделать что-то хорошее. Единственное, что я знаю, – что из этого легко сделать очень много плохого.
– Тогда раздайте его. Создайте для этого фонды. Не позволяйте ему подавлять вас.
– Вы не понимаете. Я наследник. Я должен…
– Вы должны в первую очередь жить, Джон, – сказала она.
– Жить, – повторил он, осторожно, как будто еще никогда не произносил этого слова. В его взгляде промелькнула боль. – Если честно, я не знаю, как это делается.
Нет. От его тела исходила тяга, влекущая ее. Нет. Меня этим не возьмешь. Она вспомнила Фридхельма, вспомнила Нью-Йорк, но все эти воспоминания вмиг сделались бесцветными, бледными, как фото из прошлого столетия.
– Но вы это уже делаете. Вам только нужно перестать верить в то, что к вам обращается сам Бог. Он не обращается к вам.
– А кто же тогда? Якоб Фуггер?
– Никто. Это просто старинная история, и все.
Его дыхание уже давно участилось, но он только сейчас заметил, что дышит толчками, будто того и гляди разрыдается. Руки его дрожали, в глазах тлел ужас.
– Но если… – начал он, задыхаясь, и продолжил шепотом: – Если это не миссия… если у меня нет жизненной задачи… тогда кто я? Для чего я живу?
Ей ничего не оставалось, как обнять его, прижать к себе, потому что он внезапно заплакал, и она чувствовала, как он дрожит, как слезы страха смывают его отчаяние и как он постепенно успокаивается. Какая сцена, подумала она между прочим: стоим тут, среди древних книг, в этом древнем доме…
Наконец он высвободился из ее объятий. Она заметила, что ей не хотелось его выпускать.
– Спасибо, – сказал он, шмыгая носом, и достал платок из кармана брюк. – Сам не знаю, что это со мной.
– Слишком много на вас обрушилось. – Как ни странно, все это нисколечко не было стыдно.
Он стоял, глядя на нее внимательно, даже немного потрясенно.
– Мне понравилось, как вы меня успокоили, – сказал он с некоторым удивлением. – Это, наверное, глупо звучит, но я не хочу уходить, не сказав вам этого.