И все это было так сложно. И так безвыходно. Может, он должен потратить свой триллион на то, чтобы обеспечить весь мир презервативами и противозачаточными пилюлями? Это и было средоточием всех проблем? Люди, много, много людей. Толпы, тьмы, поток людей, выходящий из берегов, их все больше, и им приходится тесниться все на той же планете.
Он огляделся в салоне первого класса, который был тесноват, но все же гораздо просторнее нижней палубы эконом-класса, набитой пассажирами, как сардинами в банке; вспомнил свою виллу на берегу моря, высокую ограду вокруг сада, охранников, приватный пляж, яхту. Как внезапная зубная боль, его пронзила мысль, что богатые люди тратят большие деньги на то, чтобы отгородиться от этого человеческого потока.
Он боялся, что родительский дом покажется ему чужим, бедным и жалким, как его старая посуда. Но когда он переступил порог и вдохнул родные запахи, сразу почувствовал себя дома и на родине. Он обнял мать в прихожей, где пахло кожей и ваксой из мастерской, которую отец на этот день закрыл. В гостиной все было пропитано ароматами из кухни, томатами, свежим базиликом и отваром из-под макарон, и Джон обнялся с отцом, а мать все это время никак не могла унять свои восторги, какой же он загорелый да статный.
Все было как обычно. Коричневые обои с ромбовым узором в прихожей, потемневшие с годами. Лестница наверх, третья ступенька которой по-прежнему скрипела. Его комната, в которой ничего не изменилось со времени его переезда к Саре. Он будет ночевать сегодня в музее. И все тот же неопределимый запах на верхнем этаже, который сразу вызвал в нем воспоминания детства.
Но телевизор в гостиной был новый. Он сел на софу, спинку которой украшали вязанные крючком салфетки, и сказал, что у него все хорошо. Мать накрывала стол. Отец рассказывал, что у нее в последнее время побаливают ноги. Он никак не отметил тот факт, что Джон носит его старые часы, но этого и нельзя было ожидать от отца.
Вскоре приехали Хелен и Чезаре. Они привезли большой букет цветов. В том, как они здоровались с Джоном, ощущалась какая-то неловкость, будто они не знали, как теперь вести себя с ним. Хелен выглядела как всегда: интеллектуальная женщина и доцент философии, распущенные длинные волосы, одета в модное черное, вне возраста, как будто изобрела способ укрыться от внимания проходящих лет. Чезаре, напротив, все лысел, отчего казался старше сорока лет, хотя ему не было и тридцати девяти. Этих напряженных складок у губ в прошлом году у него еще не было. Чезаре все еще был худощав, но выглядел не особенно счастливым.
– Какая это у вас годовщина? – спросила Хелен, когда все садились за стол. О Лино никто не проронил ни слова, и лишнего стула за столом просто не было. – Тридцать девятая? О, тогда на будущий год надо сделать что-то особенное: юбилей!
Джон заметил, как мать при этих словах вскинула на него быстрый взгляд.
– Посмотрим, – коротко сказала она.
Сальтимбочча была великолепна. Просто уму непостижимо! Джон, пережевывая первые кусочки, смотрел в тарелку и пытался вспомнить, ел ли он что-нибудь более вкусное в последние бесчисленные обеды и ужины в дорогих ресторанах. Или ему только кажется, потому что он вырос на этой еде?
– Джон, – вполголоса спросила мать, – а эти двое непременно должны сидеть в прихожей?
Он не понял, к чему она клонит. Его другая, новая жизнь показалась ему в этот момент далеким сном.
– Это их работа, мама.
– Но ничего, если я вынесу им тарелку?
Охранники дали себя уговорить пройти на кухню и поесть там за столом.
– У них же под пиджаками оружие, – испуганно прошептала мать, вернувшись.
Тут он снова вспомнил про свои намерения. За десертом он объявил, что собирается сделать каждого члена семьи финансово независимым.
– И Лино, разумеется, тоже, – добавил он.
Каждый получит десять миллионов, капитал, на проценты с которого можно безбедно жить, никогда больше не думая о деньгах.
– Такие подарки облагаются налогом, – заметил Чезаре тоном финансового служащего.
Его отец откашлялся, взял с колен салфетку, положил ее на стол и нахмурил кустистые брови.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Но работать я не перестану.
– Но тебе больше не понадобится работать!
– Здоровый человек должен работать. Так устроена жизнь. Джон, не могут же все люди жить на проценты! Кто-то должен печь хлеб и чинить обувь. Деньги я приму и скажу спасибо и перестану беспокоиться, что их на что-нибудь не хватит. Это будет большое облегчение, да. Но в принципе я считаю, что эти заботы есть только потому, что мы неправильно устроили мир, если честно работающий не может нормально жить.
Джон посмотрел на отца и подумал, что, наверное, сделал какое-то смешное предложение. Хелен тоже ощетинилась и заявила:
– Мы не возьмем твои деньги, Джон. Извини. Я знаю, ты от чистого сердца, но они нам не нужны. У нас у каждого есть профессия, мы хорошо зарабатываем, и у нас есть все, что нам нужно.
– Я понимаю, – сказал Джон, сохраняя самообладание, и посмотрел на своего старшего брата. Тот утвердительно кивнул, но по его лицу пробежала тень, и Джон спросил себя, не приняла ли это решение одна Хелен. Ведь за столом у них не было возможности обсудить это.
– Несколько лет назад, – начал рассказывать отец, – один человек на нашей улице выиграл в лотерею. Джанна, ты его помнишь? Он еще все время выгуливал пуделя с белым пятном на лбу… Русский, Мальков, что ли…
– Маленков, – поправила мать. – Кэрол Маленков. Но он из Польши.
– Маленков, правильно. Он выиграл в лотерею два миллиона долларов, кажется. Шофер автобуса. И перестал работать, только гулять ходил. Я его постоянно видел с собакой. И вдруг через полгода слышу: он умер. Его жена сказала, что ему было вредно ничего не делать. Сердце так разленилось, что перестало биться.
– Богатство осложняет жизнь, – вставила Хелен. – Ты, может быть, еще не осознал это. Но у тебя теперь большая вилла, машины, яхта, прислуга… Обо всем этом надо беспокоиться. Это отнимает много времени, которое тебе уже не принадлежит. И спрашивается, кто кем владеет – ты собственностью или она тобой?
– Ну да, – осторожно ответил Джон. – Раньше я целый день развозил пиццу, чтобы заплатить за комнату. И мне принадлежало еще меньше времени.
Он не хотел говорить ей напрямую, что она понятия не имеет о том, что значит быть богатым.
– Но охранники! – воскликнула она. – Джон, уж лучше я буду работать, чем постоянно терпеть около себя охранников.
– Иметь триллион долларов – это, конечно, некоторое извращение, я признаю, – сказал Джон.
– Нет, нет. Сейчас каждый доллар, который у меня есть, я зарабатываю сама. Я потеряла бы это чувство независимости, если бы приняла твои деньги.
Джон пожал плечами:
– Воля твоя.
А о Чезаре как бы и речи нет, да?
По дороге к кафе, в котором когда-то их отец сделал предложение их матери, Хелен спросила его, почему он просто не раздаст свои деньги по разным благотворительным организациям.
– Ты же можешь оставить себе десять миллионов и жить на проценты, как сам сказал. И горя не знать ни с богатством, ни с бедностью.
– Горя я и так пока не знаю, а заботы есть, но совсем другие, – признался Джон. Стоял великолепный солнечный день, блестели длинные шеи фонарей и почтовый ящик на углу. Уличное движение было оживленным.
Их родители рука об руку шли немного впереди, и Джон рассказал своему брату и невестке о прорицании, связанном с наследством их предка, и о том, что должен сохранять деньги для намерения, которое можно будет осуществить только с большими деньгами, но что это за намерение, он пока не знает.
Хозяин кафе, как и каждый год, зарезервировал для них определенный столик.
– Я сидела вот здесь, – рассказывала мать с грустной улыбкой, – а ваш отец здесь. На том же самом стуле.
– Конечно, теперь это уже не тот стул, – проворчал отец и запыхтел, чтобы не выказать волнения.
– У нас был капучино.
– А разве не кофе con latte?
– И мы пришли сюда из кино на Пятой, это с голубой башенкой, которую потом снесли. Был фильм с Кэри Грантом.