Я кивнул. Она взяла мою руку, потянула в коридор.
— Я не боюсь, честно.
— Надеюсь, так и есть, — сказал я. — Только тихо. Не разбуди бабушку.
Елена Александровна спала на нашей со Светой кровати. Мы вошли в комнату, Нина села на диван, завернулась в одеяло.
— Пап, — шепнула она.
— Да?
— Я не боюсь, честно. Иди к дяде Вите.
— Да, мы еще посидим с ним немного на кухне. Спокойной ночи.
— Приятного аппетита, — сказала она.
— Смешно, — сказал я.
Она улыбалась в темноте, но я не видел. Я прикрыл дверь и вернулся на кухню. Гутовский сидел у раскрытого окна. В руках у него был обрез.
— Ты что, охуел? — сказал я.
— Давай, а?
— Ты ебнутый, что ли?
— Да не дергайся. Все спят.
— Блин, Нина не спит. Никто не спит.
— Не ссы.
— Положи на стол.
Из окна шел теплый запах прибитой дождем пыли. Обрез старого французского ружья мы когда-то привезли со Светой. Он был инкрустирован дешевым серебром и выглядел как туристический хлам. Гутовский положил обрез на стол, уставился на меня.
— Поставишь чайник?
— Ты псих.
— Чайник поставишь?
— Ты ебаный псих.
— Ты чай поставишь?
Нельзя злиться. Нельзя.
— Может, кофе? — спросил я.
— Не, давай чайку.
Я поставил на плиту чайник, вспыхнул газ.
— А что за Сергей Петрович-то? — спросил Гутовский.
— Николаевич. Такая история…
— Что за история?
— Да она, блин, втемяшила себе в голову, что, когда у нас были тараканы, мы вызывали какого-то Сергея Николаевича.
— А у вас были тараканы?
— Да не было, конечно.
— А кто-то приходил?
— Никто не приходил.
— Так что за Петрович?
— Сергей Николаевич. Понимаешь, она так про все это рассказывает… Мол, у нас были тараканы, мы позвонили куда-то, и пришел этот Сергей Николаевич. И, типа, пришел в обычном костюме, а потом переоделся в ванной и вышел оттуда в костюме пчелы.
— Чего?
— В костюме, блин, пчелы. Она говорит, это у них форма такая.
— У кого?
— Ну, у санэпидстанции. Не знаю.
— А почему пчелы-то?
— Потому что она думает, что пчелы охотятся на тараканов.
— Да, чувак.
— И, понимаешь, она так рассказывает об этом — даже не знаю, как сказать.
— Послушай, — сказал Гутовский, — у меня такая история была. Я все детство рассказывал родителям, как мы ехали однажды все вместе в метро, а тут вагон загорелся. Кто-то потушил все из огнетушителя, но поезд дальше не поехал. Машинист сказал, что вроде как обесточил рельс и попросил всех идти до станции пешком. Короче, мы вышли и, наверное, полчаса топали до станции. До «Автозаводской», кажется.
— Ты это к чему?
— К тому, что ничего этого не было. Никакой «Автозаводской». Просто мне, видать, приснилось все это года в четыре — и так приснилось, что я решил, что это правда. Знаешь, как я ревел, когда родители мне не верили? Я только годам к семи понял, что это был сон.
— И чего?
— Может, этот Петрович отсюда же?
— Не знаю, — сказал я. — Она мне пару недель назад говорила, что он ей даже визитку оставлял, а она ее потеряла.
— И давно так?
— В смысле?
— Ну она раньше рассказывала про этих тараканов?
— Ты про Свету?
Он кивнул.
— Нет, блядь, — сказал я. — Свете она ничего такого не говорила.
— Прости, чувак.
Я махнул рукой.
Тишина. Через двор, с улицы, доносился шум машин. Гутовский снова потянулся к обрезу.
— Не трогай, а? — сказал я.
— Ты что, Эм Си Хаммер, что ли?
Это было глупо, но я улыбнулся. Хрустнул затвор, Гутовский вложил патрон, загнал его в ствол.
— Смотри, чувак. Я же говорил.
— Вить, угомонись, а?
— Да ладно.
— Ты серьезно собрался стрелять?
— А чего такого?
— А чего такого?
— Слушай, я искал патрон почти полгода.
Это была правда.
— Чувак, если хочешь стрелять — иди на крышу. Или, блядь, иди к себе домой.
— Вот ты зануда. Я просто засажу его в столб.
— Будет грохот на весь двор.
— Да не будет никакого грохота.
— Проехали, а?
— Ладно, прости.
Я налил в заварочный чайник кипятку. Гутовский отвел затвор, ногтем поддел патрон. Вытащил, протянул мне.
— Не потеряй.
Я встал, поставил на стол сахарницу, положил патрон в шкаф.
— Может, поспишь немного? Я в Нининой комнате матрас надул. Ну тот, дачный. Там, правда, вещи Светкины всюду.
— Да не, отвезу их, а потом уж дома посплю. А Нинку ты где положил?
— Как бабушка приехала, они в нашей комнате спят. Бабушка на нашей кровати, Нина на диване.