Эшер невольно подумал про это, когда увидел окно, вырезанное прямо в коре дерева. И все-таки, как бы презрительно не относились древние к людям, у них было много общего. Например, умение адаптировать природу под собственные нужды.
— Ты пришел, Эшер? — повернулся к магу Хеленикус, и Эшер заметил, что шаман выглядит более изможденным из-за местного освещения. Интересно, сколько ему лет? Древние живут чуть дольше людей. Ему семьдесят? Восемьдесят? А, может, и сто?
— Да, вы ведь звали меня, — кивнул Эшер и убрал руки за спину. — Вы что-то хотели сказать?
Маг обратил внимание на маленькую шкатулку в руках Хеленикуса. Она была деревянная, с искусными узорами.
— Со всей этой суетой я так и не успел сказать, что рад встретить тебя наконец. Я помню тебя крошечным младенцем. Это я положил в твою кроватку твой камень древних. Где, кстати, он?
Эшер почувствовал себя неловко. Как отреагирует шаман, если узнает, что Эшер отдал эту ценную реликвию человеку? Поймет его порыв, или решит, что Эшер полный глупец, который не ценит род древних, и никогда не сможет занять место в их семье.
— Я подарил его Айрин, — выдавил он из себя и осторожно посмотрел на Хеленикуса. Он ожидал увидеть злобу, но вместо этого заметил изумление и намек на улыбку.
— Вот как? Обсудим это как-нибудь в другой раз. Присядь.
Эшер послушно сел на стул, отодвинутый от стола. Хеленикус сел напротив. Поставил шкатулку на стол между ними. Эшер лучше мог разглядеть узоры. Они напоминали ветви деревьев и дубовые листья.
— Алинария уже поведала тебе правду о твоих родителях? — Эшер кивнул, и шаман продолжил. — Это хорошо. Надеюсь, ты не злишься на своего отца? Да, он поступил плохо по отношению к тебе. Даже то, что ты наполовину человек, не делает тебя хуже. В горе он сам забыл, что некогда любил человека. Но смерть Нессарии разбила сердце Алварикуса, — Хеленикус глубоко вздохнул и прикрыл глаза. — Он разочаровался в любви, был озлоблен на весь мир. А его отец еще подлил масла в огонь. И никто в племени не мог поговорить с Алварикусом, переубедить его, остудить его пыл. Даже я. Признаться, мне стыдно, что я не встал на твою сторону. Мне стоило решиться на то, что сделала Алинария. Только у нее одной хватило смелости пойти против вождя. А после мы все были расколоты.
Голос Хеленикуса был полон горечи. Эшер хотел сказать, что не сердится ни на старого шамана, ни на кого-либо еще, но слова застряли в горле.
— Когда говорят, что древние — большая семья, то говорят правильно. В тот день, когда трое наших покинули клан, каждый член племени почувствовал боль, словно собственноручно убил своего любимого члена семьи. И после этого наш клан развалился навсегда. Я смог удержать половину, а остальные разошлись по всей земле мифов.
Он положил руку на шкатулку.
— Нессария была прекрасным человеком, с ней в нашем племени каждый день светило солнце. Она стала нам так дорога, что мы назвали ее семейным именем, добавив окончание. И вместе с ее смертью мы все надолго потеряли очень ценное качество — мы разучились улыбаться и любить. Есть легенда, что чувства вождя древних передаются каждому члену племени. В те дни каждый из нас почувствовал себя более ожесточенным. Но я думаю, что мы это выдумали, чтобы скрепить собственное разбитое сердце. Однако хватит о грустном, — он улыбнулся, глядя Эшеру в глаза. — Прошли годы, и мы снова увидели свет. И теперь появился ты. И хоть трудные времена вернули тебя домой, но я надеюсь, что это к лучшему. Хочу верить, что ты обретешь здесь свой дом. Если захочешь остаться, конечно.
Эшер повел плечом. Ему не хотелось обижать шамана, но он еще не ощущал, что вернулся домой. Скорее его не отпускало чувство, что он чужой среди своих.
— Рано об этом думать. Нам нужно что-то придумать с камнями, а там видно будет.
— Да, мальчик, ты прав, — согласился шаман, а затем взглянул на шкатулку. — Теперь позволь мне передать то, что принадлежит тебе по праву. Двадцать пять лет я хранил эти вещи, веря, что когда-нибудь снова встречу тебя. И вот, когда этот день настал, я возвращаю тебе то, что принадлежало твоей матери.
Эшер замер, глядя на шкатулку. Ему одновременно хотелось открыть ее, и при этом он боялся увидеть старые вещи, принадлежащие женщине, которую он никогда не знал. Женщине, которая дала ему жизнь. Он мог ее любить, если бы жизнь сложилась иначе, и быть ею любимым.