Мне так хотелось быть к нему еще ближе, полностью довериться. Но Шенли постоянно держал дистанцию, словно очень хотел, но почему-то не мог быть со мной до конца откровенным.
Мама раньше часто называла меня ведьмой, за мою почти сверхъестественную чуткость, с которой я считывала настроения и желания людей. Оттого было еще мучительнее понимать, что от тебя пытаются что-то скрыть.
Секреты, секреты. Они повсюду.
Вся моя жизнь наполнена недосказанностью, скрытой правдой и откровенной ложью. В семнадцать, когда ты сама еще хаотичный сгусток чувств, мыслей и противоречивых желаний, так необходимо иметь то-то надежное, неизменное - то, в чем ты точно уверена – любовь семьи, чувство дома, воспоминания детства.
А я лишена всякой опоры, вырвана с корнем. И теперь как упрямое растение пытаюсь выжить, черпая силы в самой себе.
У меня нет даже своего имени. В тринадцать лет, когда меня нашли и отправили в социальный приют, имя мне дала женщина из технического персонала служб опеки. В сером казенном бланке она, равнодушно скользнув по мне усталым взглядом, написала «Иви Мар».Опекуны для меня нашлись довольно быстро - уже через два месяца я ехала в свой дом с «мамой» и «папой». Они были неплохими людьми, обычными, и очень хотели, чтобы я стала им настоящей дочерью.
Это у меня получалось плохо.
Я отлично помнила, что мама – это встревоженная бледная женщина с волнистыми тёмными волосами, которая когда-то вытащила меня из тёплой машины на обочину дороги. Она плакала, крепко прижимая меня к себе, стоя передо мной на коленях. А потом уехала. Красные габариты машины, дробившиеся под дождем красными всполохами, снились мне потом еще долго.
Она сказала: «Если хочешь, чтобы я жила - молчи»
Я и молчала. Первые несколько месяцев из меня и слова не могли вытянуть, только потом заговорила понемногу.
Но никогда и никому я не говорила о своем прошлом: семье, доме, родных – это мои отрубленные корни.
Ненавижу секреты.
- Ладно, - заговорила, я после нескольких минут молчания. – Мне надо идти, а то на пары опоздаю.
- У тебя пары через полтора часа начнутся, - не отпуская меня из объятий, усмехнулся Шенли.
- Ну и что, мне еще задание по начерталке списать надо, - заупрямилась я, пытаясь высвободиться из крепких рук. - Пусти!
- Не пущу. Ты ужасно красивая, когда злишься.
- Что мне теперь все время злой ходить, чтоб тебе нравиться, да?
- Не надо, - засмеялся парень. - Ты мне всегда нравишься: и когда злишься… и когда смеешься… - после каждой фразы Шен легонько касался моих губ своими, и я все больше входила во вкус - тянулась к нему навстречу. - ... и когда ешь... и даже когда поешь...
- Ещё! - требовательно притянула к себе прекратившего поцелуи парня, а потом до меня дошло то, что он сказал.
- Что значит "даже"?!!
В ответ Шенли рассмеялся, теснее прижимая меня к себе и, наконец, поцеловал по- настоящему, заставив мое сердце испуганно замереть, а потом восторженно верещать от счастья, совершая в груди немыслимые пируэты.
- А на вкус ты как море... - сказал он через некоторое время, запуская пальцы в мои растрепавшиеся волосы.
- А ты как черничный рулет - засмеялась я, глядя в его сияющие серые глаза.
- Ведьма, Ведьма, - легонько тряс меня за плечи командор, заглядывая в лицо все теми же невозможно серыми своими глазами, все с той же любовью, с которой смотрел на меня парень из моего сна. Только я уже другая, и все мои сны - это чья-то чужая жизнь, которая никогда не была моей и уже никогда моей не станет.
Зачем тогда это все? Зачем мне эта чужая боль, ворочающаяся темным комом в груди и в мозге, когда командор оказывается рядом?
- Уйди, Шен.
Он вздрогнул, как от пощечины, отшатнулся от меня и зашагал к лестнице, слепо своротив по дороге вскочившего навстречу сержантика.
***
На кладбище Химера все-таки пришла, правда уже изрядно набравшись.
Мы втроем стояли у кованой оградки и молчали, смотря, как начавшийся вдруг снег тонкой пеленой закрывает черный деревянный крест.
- Ну, здравствуй, папа. Вот пришли мы тебя проведать. Прости что не все, мы втроем только остались, - Химера хлебнула из бутылки, которую притащила с собой и шагнула к могиле. Мы с Элом остались на месте, по привычке внимательно осматриваясь вокруг, хоть это кладбище уже давно было заброшено и мародерам делать здесь было нечего.