Он не мог ответить. Слова застряли в горле, не желая вырываться наружу. Он смотрел на нее, не имея сил отвести взгляд, смотрел и тоскливо улыбался. Его взор скользил по ее лицу, пытаясь уловить хоть малейшее изменение, но глаза все так же искрились фиалковым огнем, а улыбка оставалась такой же лучезарной, как и в его воспоминаниях.
Хаин поднял руку, дрожащую от волнения, и коснулся ее щеки. Кожа была мягкой и теплой - всё как он помнил.
– Прости, – прошептал, наконец преодолев комок в горле. – Я… я опоздал.
Она покачала головой и прижалась к нему еще крепче:
– Главное, что ты вернулся. Все остальное не имеет значения.
Хаин прижал ее к своей груди, как самое дорогое, бесценное и невероятно хрупкое сокровище на земле. Он вдыхал аромат её волос, наслаждаясь теплом ее объятий. В них он находил смысл. В этих моментах, что были наполнены ею, он чувствовал себя по-настоящему живым.
– Как прошел твой день, любимый? – прозвучал её нежный голос, словно тихая убаюкивающая мелодия.
– Сегодня, – тоскливо отозвался Хаин, прижимая её к себе так крепко, словно пытаясь слиться с ней в единое целое, – сегодня, как и всегда, я очень скучал по тебе, моя любимая Элис. Я безумно скучаю по тебе, солнце мое… Каждый миг каждого дня… Я так скучаю по тебе.
Преподобный сидел на троне, когда перед ним появился 21-ый левазра.
Он снял капюшон, и Луакарту открылось его изуродованное лицо.
Кожа, испещренная кровоточащими незаживающими рубцами и язвами, в некоторых местах уже гнила, а в некоторых попросту отваливалась от костей. Вместо ушей – лишь две дыры. Глаза, некогда полные жизни и искренности, теперь горели лишь тлеющим остатками энергии Скуала.
Луакарт, глянув на это жуткое зрелище, торопливо отвернул голову и взглянул в окно. Молчаливое свидетельство его пыток, отпечатавшееся на облике 21-го, заставило старца затаить дыхание, чтобы сдержать тошнотворный порыв.
– Рассказывай. – Его голос был холоден и лишен какого-либо сочувствия.
Он знал этого гуляющего во сне когда-то. Знал его как бесстрашного воина, возжелавшего свободы, но теперь перед ним стояла лишь тень прошлого храбреца, изуродованная обрядом очищения не только физически, но и духовно.
Левазра медленно опустился на колено, его движения были скованными и болезненными. Из многочисленных ран сочилась кровь, оставляя темные пятна на каменном полу.
– Ищейки учуяли в топях лехакрифа, – прохрипел он.
– К черту ищеек! Отправь туда пару-тройку левазр, чтобы наверняка. Мне надоели неудачи. Проследи! И надень уже капюшон!
Тот, беспрекословно повинуясь, сделал, как просили, и исчез в тени, а Луакарт улыбнулся.
«Хоть какие-то хорошие новости!»
Бейнара глядела на Анайрэ, что резво складывала сухие вещи в таз и уносила в дом.
После крепкого сна усталость отступила, и теперь она чувствовала прилив сил, разительно отличавшийся от изможденного состояния вчерашнего вечера.
Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы согреть озябшую землю после ночной прохлады. Его лучи играли в волосах Анайрэ, превращая каждую прядь в нить жидкого серебра, сплетающуюся в сияющий ореол. Бейнара невольно залюбовалась этой чарующей картиной.
– Давай помогу, – робко предложила она, чувствуя необходимость отблагодарить за гостеприимство. – Хоть немного отплачу за приют.
– Ну что ты, – Анайрэ отмахнулась от ее слов, – тебе нужно восстанавливать силы.
Лавиния, услышав это, недовольно фыркнула, и Бейнара, заметив ее реакцию, смущенно обратилась к ней:
– Может быть, Вам чем-нибудь помочь?
– Может и помочь! Обед приготовь.
Но, увидев растерянность в глазах гостьи, старушка недовольно цокнула языком и, махнув рукой, позвала за собой в дом:
– Идем, покажу, где что лежит.
Бейнара, скрывая неловкость за натянутой улыбкой, предназначенной бабушке, последовала за ней в дом.
Анайрэ же, лишь сочувственно качнув головой, бережно опустила очередную вещь в таз, и тут же по коже скользнул уже знакомый, леденящий душу холодок. Она поняла: сквозь купол прошел 11-ый.