Город пребывал в хаосе. Там, где раньше стояли дома, теперь зияли лишь руины. И пусть на пепелище уже кипела стройка, однако вместе с первыми кирпичами и стуком молотков, словно падальщики, на запах крови слетелись создания, готовые нажиться на чужом несчастье.
Одни, облачившись в личины благотворителей, предлагали помощь, а потом исчезали с последними сбережениями. Другие, действуя нагло и бесцеремонно, грабили полуразрушенные лавки и брошенные, порушенные дома.
Среди этого кошмара находились и те, кто, несмотря ни на что, пытался проявлять сострадание. Они раздавали еду и одежду, колдовали без сна и отдыха, трудились не покладая рук, чтобы как можно скорее возвести новые дома. Их самоотверженность была словно луч света во тьме, даря надежду на то, что город сможет возродиться.
Однако эта надежда была хрупкой и уязвимой. Усталость, голод и злость, как сорняк, разрастались все больше и больше. Народ Анимдама, привыкший к относительной стабильности, после произошедшего почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Луакарт терял их доверие. Его слабость поощряла к неповиновению. То, что он не явился, когда Хаин крушил город, разрушило его репутацию. Из-за его бездействия многие лишились своих родных, своих домов. И все ждали, что Луакарт одним щелчком пальцев исправит свою ошибку.
А он не мог.
Городские стражи, и без того измотанные, теперь разрывались между учащающимися стычками с разозленными жителями Анимдама. Темные закоулки стали колыбелью для недобрых замыслов и острых кинжалов. Левазры, и раньше страдавшие от нехватки рук, сейчас истекали кровью, мечась между боями с распоясавшимися чудовищами, поисками беглой Бейнары и поддержанием хоть какого-то подобия порядка в разлагающемся городе. Многие из них, израненные в схватках с монстрами, сходили с дистанции из-за долгого процесса исцеления, а иные, обремененные слабостью своих фамильяров, оказывались бессильны перед расползающейся тьмой.
Луакарт угрюмо нахмурил брови, и тяжкий вздох сорвался с его губ.
Никто из них 11-ому даже в подметки не годится! Одно его присутствие в городе усмиряло неугомонный шепот раздора. Его ненавидели, боялись и боготворили в одно и то же время. А теперь...
На каждом углу шептались о грядущих переменах, о недовольстве знати, о том, что «корона» сидит на голове Луакарта непрочно. Уличные певцы слагали баллады, полные намеков и двусмысленностей, а в трактирах завсегдатаи спорили до хрипоты, гадая, что будет дальше.
Одни вспоминали старые склоки, другие предрекали новый виток междоусобиц, третьи же надеялись на мудрость Преподобного и его способность удержать город от падения в пучину хаоса. Но даже самые оптимистичные голоса звучали все неувереннее, заглушаемые общим чувством тревоги.
Луакарт ощущал, как сгущаются тучи над его головой.
Город гудел, и этот гул становился все громче, все угрожающе. Казалось, даже воздух наэлектризован и искрит предчувствием бури. Бури, что надвигалась на Анимдам с неумолимой скоростью.
Если он не предпримет каких-то действий, то наступит крах его власти. А потому он ждал. Ждал вестей, искал решения, и ничто не должно было нарушать хрупкую сосредоточенность его мыслей.
С улицы донесся звон колоколов, призывающих к молитве.
Нехотя, но Луакарт отвлекся от своих размышлений.
Эта молитва, обращенная к Многоликой Богине, была о прощении и просветлении. Мольба о мудрости, о терпении, которого ему самому так отчаянно недоставало в последние дни.
Его старческая рука, покрытая сетью тонких синих вен, коснулась кулона на шее.
Ему не хватало не только терпения. Ему не хватало себя прежнего, погребенного под спудом лет и сожалений. Не хватало жизни, что осталась там, за стенами храма. Не хватало семьи, по которой тосковало сердце.
Луакарт взглянул на кулон в виде золотого круга, на котором были начерчены руны неведомого языка, и уголки его губ поползли вниз.
***
– Приветствую, Преподобный! – Молодой, полный сил Шестой Омалённый преклонил голову перед высоким, статным старцем в роскошной белой рясе.