– Я буду ждать Вас, Луакарт!
***
В глубине зала прошелестела тень, заставив старика оторваться от призрачных воспоминаний. Он не повернулся, но нутром ощутил незваного гостя.
Тишина, словно саван, накрыла комнату, давящая и зловещая.
– Где остальные? – Голос Преподобного, тихий, но отточенный как сталь, прорезал молчание. Он не отрывал взгляда от надвигающейся на город ночи за окном, словно высматривал ответы в ней.
– Их… нет… Они мертвы.
И старик повернулся к нему.
26-ой помнил слова 11-го. Он сказал, что Преподобному все известно. Но зачем тогда этот вопрос? Значит, что-то не так. Стоит ли рассказывать правду о случившемся? Стоит ли выдавать 11-го? Все же он в долгу перед ним… Может, придумать что-то другое? Чудовище? Безумие 21-го? Что сказать?
Мысли метались в голове 26-го, как осы в растревоженном улье. Левазра чувствовал на себе цепкий взгляд Преподобного и понимал, что обманывать его опасно. Он слишком опытен, слишком проницателен. Ложь, неподкрепленную абсолютно ничем, распознает мгновенно.
– Ну! – гневный голос Луакарта вырвал его из омута раздумий.
26-ой поднял голову и впервые за два года служения встретился с ним взглядом. Ледяной ужас сковал его тело от пронзительных, немигающих глаз старика.
– Это 11-ый, – пробормотал он.
Луакарт в лице сменился. У него от злости нижняя губа затряслась.
– Он оставил меня в живых, чтобы я передал Вам послание, Преподобный, – 26-ой склонил голову от страха, вжимая ее в плечи. – Он сказал, что придет за вами. Просил, чтобы вы наслаждались ожиданием. – 26-ой замер, дыхание оборвалось в ожидании приговора.
В глазах Луакарта вспыхнула ненависть.
– Это всё ты! Всё ты! – прорычал он, и чудовищная рука, сотканная из рун, став продолжением его собственной длани, впилась в голову молодого левазры, подняв его над полом.
Парень закричал от боли, судорожно пытаясь вырваться из стальной хватки.
Руны на ладони Луакарта сияли все ярче, а перед глазами 26-го замелькали черные искры агонии.
– Если бы ты не полез и не сломал печать, ничего этого не было! – взревел Луакарт, словно обезумевший, и магические пальцы сжались на голове юноши ещё сильнее.
Тот вновь закричал, пытаясь схватиться за орудие своей пытки, но его руки проходили сквозь колдовскую ладонь. Отчаянные попытки освободиться лишь усиливали муки. Череп трещал, глаза наливались кровью, а сознание стало ускользать, уступая место тьме.
26-ой почти смирился с неизбежным, когда вдруг руны на руке Луакарта заискрились и погасли, словно огонь, что залили водой. Преподобный отшатнулся. Рука его покраснела, будто от ожога, а на ладони заалел свежий шрам, повторяющий контур рун.
Старик с ненавистью посмотрел на 26-го, который рухнул на пол и, подобно беспомощному ребенку, ползал, пытаясь подняться на ноги.
– Я всё исправлю, – шептал он, умоляя пощадить его. – Исправлю…
– Как?! Как ты исправишь содеянное?!
Руны вспыхнули на другой ладони Преподобного, и 26-го пронзила волна такой нестерпимой боли, что казалось, она вывернет его наизнанку. Кости заломило, мышцы скрутила мучительная судорога, а в голове разразился оглушительный шторм, грозящий разорвать сознание на части. Он попытался издать крик, но из горла вырвался лишь хриплый, жалкий стон. А Луакарт сжал кулак еще яростнее, все глубже впечатывая магию рун в истерзанное тело левазры. Колдовские волны пронзали 26-го, словно бесконечные, слепо мечущиеся стрелы. Они терзали его плоть и дух, не давая подняться, обрушиваясь со всех сторон с неумолимой яростью. Стоило юноше попытаться встать, как он тут же падал на колени, сраженный очередной колдовской волной, а затем расстилался ничком на холодном каменном полу храма, вцепившись в голову, словно стремясь спасти ее от взрыва, и беззвучно кричал в пугающей тишине.
Когда агония достигла своего апогея, и 26-му показалось, что вот-вот наступит конец, боль внезапно схлынула.
Рука Луакарта дрожала, руна на ладони пульсировала и искрила, но ему этого было недостаточно. Одержимый злостью, он вновь занес руку, намереваясь прибегнуть к магии еще раз, однако отчаянный крик юноши разорвал тишину: