– Что ж, нужно запомнить это место.
Луакарт вошел в свои покои, и дверь с грохотом закрылась за ним.
Огромное ложе, вырезанное из черного дуба, чьи резные колонны вздымались к потолку, стояло прямо посреди просторной опочивальни. Балдахин из тяжелого пурпурного бархата, расшитый серебряными нитями в виде генеалогии рода Омалённых, ниспадал плотными складками, создавая ощущение неприступной твердыни. На каменном полу лежали шкуры белых медведей и снежных волков, добытые храбрецами, дерзнувшими бросить вызов горам Адского зова. Всю северную стену занимал камин, выложенный из темного гранита. В его ненасытной пасти плясали языки пламени, отбрасывая багровые блики на фрески с изображениями пейзажей Анимдама.
Дым, сгущаясь под высоким потолком, смешивался с терпким ароматом выдержанного вина и тягучим запахом ладана, источаемого бронзовыми курильницами. Но все это лишь усиливало тоску, грызущую душу Луакарта.
Презрительным взмахом руки, озаренной рунным сиянием, он погасил пламя в камине. Покои погрузились в полумрак, а с ним окунулись в густую, давящую тишину.
Старик сел на край постели, и тяжелый вздох сорвался с его губ.
У изголовья, на массивном пьедестале, покоились две золотые заколки в форме лавровых венков. Одна была большая, другая – точное ее отражение, но меньшего размера.
Подслеповато щурясь, Луакарт взял одну в руки и бережно потер.
Золото тускло мерцало в полумраке.
– Теперь у меня огромный дом, Моалия. Теперь я Преподобный, и это больше не святилище Прародителя, а Храм Многоликой Богини. Она, – прошептал Луакарт, и голос его дрогнул. – Она голодна и не может утолить свой голод. Но я делаю все, что могу. Все жертвы оправданы, – тяжело вздохнул старик. – Ты бы поняла меня, Моалия… Посмотри! – окинул он взглядом свои покои. – Вокруг меня лишь дорогие вещи, а все создания склоняют головы в поклоне. Но ты… ты не увидела этого. Ты ничего не увидела… – Он положил заколку на место. – А ведь все могло быть иначе.
Портал распахнулся, и левада озарилась его сиянием. Ветер затрепыхался, встречая гостей. Неземной свет, пульсирующий цветами, какие только можно вообразить, проник сквозь листву деревьев, окрасив ее в нереальные оттенки. Запах озона и чего-то сладкого, почти приторного, наполнил воздух, когда три фигуры показались на лесной поляне.
Хаин аккуратно усадил 11-го под дерево и присел перед ним:
– Малец?
– Все нормально. Иди.
– Куда? – встревоженно уставилась на дядю Анайрэ. – И где мы? – поняла она, что портал привел их в совсем незнакомое место.
– Это Левада Неисцелимых, – пробормотал 11-ый, едва сдерживая нарастающую волну слабости, влекущую его в сон.
– Ваш новый с Лавинией дом, – ответил Хаин и тут вопросительно взглянул на 11-го. – А может, без Лавинии?
Алые глаза Анайрэ расширились от ужаса, когда она поняла, что эти двое и впрямь обдумывают возможность оставить старушку в топях.
– Да вы с ума сошли! Мы не бросим бабушку!
11-ый вздохнул и выразительно повел бровями, мол, ну вот видишь, а Хаин закивал:
– Ну да, ну да. Побудь с мальцом, а я вернусь за Лавинией.
– Лучше бы вам поторопиться. Даже если Луакарт будет долго размышлять, отправлять кого-то еще или нет, логофет явится быстро. С ним всегда ходит несколько ищеек, – засыпая находу, пробормотал 11-ый.
Хаин кивнул и вновь открыл портал. Бросил тревожный взгляд на раненого друга, на обеспокоенную девушку, а затем, с тяжелым вздохом, скрылся в мерцающей дымке прохода.
Анайрэ села рядом с левазрой.
– Дядя ведь пошутил?
– Конечно. Он не оставит старуху на верную смерть.
– Старуху? Она мой единственный родной человек, – печально пробормотала девушка.
– Един… – но 11-ый не договорил, скривившись от боли и судорожно схватившись за рану на груди.
– Что? Что такое? – тут же встревожилась Анайрэ.
– Заживает, – прохрипел он и откинул голову на ствол как на подушку. Закрыл глаза, сдаваясь под напором усталости.