– Ты чем думал?! Он бы тебя правда четвертовал и на дно реки бросил, чтобы ты умирал мучительно и долго! Совсем с ума сошел?! Приди в себя! Или надеялся, что тебя убьют за нарушение непреложного правила? Такого не будет! – Омалённый распрямился во весь свой благородный рост и, сцепив руки за спиной, уже спокойно закончил. – Ты спас его из печати. Поэтому один раз я тебя прощу.
И тут из глаз 26-го вновь полились слезы:
– Простите! – хрипло прошептал. – Простите меня и убейте! Мне страшно! – Он зашелся в мучительном кашле, судорожно хватаясь за распухшее, багровое горло.
Хаин хмуро смотрел на эту неприглядную картину.
– Глупый мальчишка, – с презрением покачал головой. Бросил взгляд на 11-го и увидел, что ужас сковал его лицо: – Малец, ты как?
11-ый незрячим взором уставился на него, но вот кивнул и разжал побелевшие от напряжения кулаки.
– Не хочешь становиться проводником – беги или убей себя сам. – Хаин произнес эти слова как приговор, глядя сверху вниз на дрожащего 26-го.
Парень застыл, вперившись в него взглядом, полным то ли ужаса, то ли немого изумления.
– Уходим. – Омалённый распахнул портал. Бросил последний взор на обезумевшего левазру и шагнул в мерцающую пустоту.
Такой безумный взгляд он уже видел… Много-много лет назад в серых глазах. Точно такой же пронзительно болезненный и отвратительно жалкий взгляд.
Он отчетливо помнил, в каком состоянии нашел 11-го тогда, после первой жатвы. В ужасающем… С серпом в руках… Лезвие, что уже вошло в грудь, капли крови на земле. На краю пропасти, в горах у Южной заставы, стоящего на коленях, готового умереть…
Хаин вышел из портала и потряс головой, пытаясь стряхнуть с себя беспокойные воспоминания.
Следом появился 11-ый.
– Малец, оставленный без присмотра, этот мотылек сам себя испепелит в пламени страха и вины. Он даже на меня кинулся, невзирая на то, что действительно мог убить. Он на грани сумасшествия. Не думай, что раз ты смог столь долго прослужить проводником душ, то и он сможет.
11-ый же снова сжал кулаки. От него веяло холодом и злостью. Он шагнул к Хаину, опаляя его яростным взглядом, и прорычал прямо в лицо:
– Я смог, потому что у меня есть ты. Так что смотри по сторонам, чертов Омалённый! – А затем исчез в ближайшей тени.
Хаин же грустно и по-отечески тепло улыбнулся ему вслед:
– Ты мне тоже очень дорог, сынок.
26-ой вернулся в свою коморку и рухнул на пол.
11-ый отказался ему помочь. Или, возможно, именно так он ему и помогает… Но сейчас он был не в состоянии принять это. Он не хотел утонуть в крови, а убить себя сам не мог, но если пойдет к Преподобному, то тут же отправится на рель.
«Тогда что же делать?! Как ему быть?!»
Отчаяние сдавливало горло, не давая дышать. 26-ой чувствовал, как мир вокруг него сужается, превращаясь в тесную, душную коробку. Он был загнан в угол и не видел выхода. Все варианты казались одинаково ужасными, одинаково невозможными.
Он вспомнил лица тех, кого видел на ступенях лестницы храма: их белые одеяния, трепещущие на ветру, их страх, их мольбы о пощаде. Он видел это в своих кошмарах каждую ночь. А ведь он не уводил их в молельню к Богине. Их вел 11-ый. И теперь он должен повторить его судьбу. Стать живым воплощением смерти. Стать тем, кого все ненавидят, кого все боятся.
Нет, он не мог этого допустить.
Но и продолжать жить так он тоже не мог. Кровь, насилие, постоянный страх – все это выжигало его изнутри, лишало человечности. Он чувствовал, как превращается в машину для убийства, в бездушный инструмент в руках Преподобного. А он хотел быть другим. Хотел любви, покоя, обычной человеческой жизни.
Когда послушники Храма явились в их дом, суля золотые горы за его службу Богине, родители не могли не согласиться. Не столько из-за обещанных монет, сколько из-за ледяного тона и угрожающих взглядов, не терпящих отказа. Так он и ушел с ними, в мерцающий портал вместе с десятком других гуляющих во снах.
Обратно вернулись лишь трое: 24-ый, 25-ый и он, 26-ой по счету перерожденный. И если 24-ый все время маячил в храме, то куда делся 25-ый после возвращения из Скуала, было неясно.
А ведь все они юнцы, едва перешагнувшие порог двадцатилетия. Когда-то у них были имена, а теперь лишь безликий номер.