А потому, как только девушка протянула к нему свои руки, 11-ый заключил ее в объятия, прижав к себе так крепко, будто боялся, что она вот-вот исчезнет.
В этот момент все тревоги и сомнения отступили, шорохи и шелесты пропали – все вокруг стихло, накрыв 11-го приятным ощущением тишины. Дыхание стало ровным и глубоким, сердце забилось спокойно и уверенно. Все мысли, до этого клубившиеся в голове, внезапно рассыпались, оставив после себя лишь кристальную ясность. Это была не просто тишина, это была глубина. Глубина, в которой ему можно было утонуть, раствориться… отдохнуть.
– Все хорошо?
Он поглядел на нее, кивнул, а затем чуть присел лишь для того, чтобы подхватить на руки, усадив на предплечье.
– Как ты… Тебе не тяжело? – вцепившись в его шею, пролепетала Анайрэ.
А он направился с ней на руках к цветущей вишне на холме.
– Нет.
– Это… Ну… Понимаешь…
– Отпустить? – 11-ый остановился и заглянул в ее глаза.
Анайрэ молчала, не в силах подобрать нужные слова. В ее голове бушевал хаос из непонятных, противоречивых чувств.
Но он терпеливо ждал ответа.
И она медленно покачала головой:
– Нет, – пробормотала неуверенно. – Не отпускай.
11-ый притянул ее ближе, ощущая тепло женского тела:
– Тогда держись крепче.
И их унесло в темноту.
Преподобный вошел в библиотеку, и запах старой бумаги, смешанной с пылью, тут же ударил ему в нос. Он едва слышно прокашлялся, за что немедленно уловил на себе предупреждающие взгляды хранителей. Из-под глубоких капюшонов на него воззрились морщинистые лица старцев, что следили за порядком в этой обители знаний. Здесь, под их чутким наблюдением, властвовали особые правила. Здесь царили полумрак, прохлада и вечная тишина. Её нарушало лишь редкое шуршание страниц и отдаленное пение птиц за окном. Эти старые послушники храма очень ревностно относились к порядку в библиотеке, ведь на полках хранились невероятно ценные и древние фолианты. Они рассказывали о мудрости философов, описывали истории павших империй, скрывали на своих страницах жуткие магические секреты и тайны алхимиков. А некоторые книги были настолько стары, что прочесть их могли лишь маги, обладающие даром перцепцией.
Луакарт с неохотой, но почтительно склонил голову перед хранителями в знак приветствия, и только тогда эти иссохшие фигуры в черных балахонах перестали сверлить его своими потускневшими взорами. Он двинулся сквозь библиотечный лабиринт, уверенно лавируя между тяжелыми дубовыми стеллажами, достиг стены и, не замедляя шага, прошел сквозь нее.
Старец оказался в месте, что ненавидел всей душой.
Здесь по периметру зала, словно стражи, выстроились статуи учеников Прародителя. Словно живые, они окружали его, приклоненную фигуру, образуя некое кольцо защиты и поклонения. Они тянули к нему свои руки, в которых, когда-то таились священные заветы, но теперь их ладони были пусты. В застывших лицах читалось благоговение, преданность и тихая, всепоглощающая скорбь. Их взгляды были устремлены в центр зала, туда, где на коленях, в безмолвной молитве, застыл сам белокаменный Прародитель. Его лицо, обращенное к невидимому гостю, выражало смесь экстаза и смирения. Казалось, еще одно мгновение, и он вознесется, растворившись в лучах неземного света, мерцающего вокруг, но камень под ним, отполированный веками молитв и покаяний, теперь был покрыт слоем пыли, а чаша в его руках, некогда источавшая вечное пламя, ныне хранила лишь холодный пепел. И все вокруг тонуло в серой пелене паутины, словно время навеки остановило свой бег в этом заброшенном святилище.
С ненавистью Луакарт взглянул на преклоненное перед ним изваяние.
– Сколько молитв я вознес к тебе… И все напрасно… Отец, что покинул своих детей, не заслуживает уважения и почестей!
Он снял с шеи медальон и положил его в чашу, сосредоточился, наполняя украшение своей рунной магией из правой ладони, и в тот же миг взору предстал каменный зал, где мерцали самоцветные письмена, вырезанные на стенах.
Преподобный почувствовал, как его собственная магия дрожит в присутствии этой древности, и шагнул вперед, пересекая невидимую черту.