– Запретить? 11-ому? – И тут его прорвало. Хаин захохотал во все горло, держась за живот, так что слезы навернулись на глаза. Когда же, наконец, утих, покрутил пальцем у виска:
– Единственный, кто мог что-то запретить 11-му, был Луакарт. И тот ему больше не указ. Опомнись, старуха, никто не смеет указывать мальцу.
– Он должен от нее отстать! – не унималась Лавиния.
– Так рискни, и сама ему об этом скажи.
– Ему нельзя быть рядом с ней!
– И чем же он тебе так не угодил? – нахмурился Хаин, и между ними заискрило напряжение.
– Он убийца!
– Он единственный, кто может защитить ее от Преподобного и его своры!
Они буравили друг друга раздраженными взглядами, но Хаин со вздохом отвернулся:
– Оставь девочку в покое. Мы и так лишили ее нормальной жизни.
– И все из-за тебя! Этому дитя вообще не следовало рождаться!
И тут Лавиния осеклась, почувствовав, что к их разговору прибавились слушатели. Вернулась Анайрэ и замерла позади нее, словно пораженная молнией. Уголки ее губ дрогнули, поползли вниз, но она тут же взяла себя в руки и натянула на лицо широкую, странную улыбку.
– Опять у вас какие-то ужасные разговоры!
Но Хаин увидел ее настоящую реакцию и прекрасно осознал, что девочка все услышала и поняла.
«Так почему она улыбается? Как давно она прячет свои истинные чувства? Как давно она дарит им эту фальшивую улыбку?»
Омалённый молча наблюдал за Анайрэ. Он видел, как блеснули слезы в ее глазах, как она стиснула кулаки, чтобы сдержать дрожь. Но улыбка оставалась на месте, как приклеенная. Это было жутко и неестественно. Он вдруг осознал, насколько сильно они с Лавинией сломали эту девочку, превратив ее в тень самой себя.
– Ничего страшного, Анайрэ, просто вспоминали старые истории, – быстро проговорил Хаин, стараясь сгладить неловкость. – Хорошо погуляли?
– Да, дядя. 11-ый показал мне чудесное место!
– Он у нас ценитель прекрасного. Захочешь узреть нечто восхитительное, непременно обратись к нему, – улыбнулся Омалённый, погладив девушку по седой макушке. – Я рад, что ты не скучаешь, – и, недовольно глянув на старушку, направился к левазре, что остановился поодаль ото всех.
– Лавиния не в восторге, что ты общаешься с Анайрэ, – дружески толкнул он плечом плечо 11-го.
– Мнение старухи – последнее, что меня интересует, – хмуро выдал левазра, скрестив руки на груди.
– Но мне же ты расскажешь, чего тебя так тянет к девушке?
– Хаин. Прекращай. Нет у меня плана по совращению Анайрэ, – отрезал он, одарив Омалённого испепеляющим взглядом.
Тот громко вздохнул, словно бурю из груди выпустил:
– Ты же знаешь, что я на все ради тебя готов? Так почему всегда так скрытничаешь? Триста лет знакомы, а ты вообще мне не доверяешь! – Омалённый тоже сердито скрестил руки на груди, изображая обиду.
11-ый бросил на друга косой взгляд и неохотно пробормотал:
– С ней тихо.
Наставник нахмурился, не понимая, о чем речь.
– Когда она рядом, я перестаю слышать. Этот гул в голове, – покрутил 11-ый пальцем у виска по кругу, – рядом с ней он стихает. И все эти жуки, пауки, капли воды, шорохи, шелесты, крики, вопли… все замолкает. Я триста лет в тишине не находился, Хаин. – Он вздохнул. – Я не собираюсь ее обижать. Я просто наслаждаюсь моментом.
Услышав это, Омалённый остолбенело уставился на друга, мгновенно позабыв и про обиду, и про нарочитую браваду.
– То есть она глушит твои силы? Даже сейчас?
Вот тут левазра стыдливо отвел глаза:
– Нет. Это срабатывает только если она близко. Очень близко.
Хаин цыкнул, не удержавшись от укола:
– Все-таки тянешь к ней свои ручонки!
– Хорош! – предупредительно рявкнул 11-ый.
– Да понял, понял, – вздохнул Омалённый. – Надо же… – Наставник задумчиво потер подбородок. – То есть, это болезнь. Ведь аура Анайрэ исцеляет левазр. Значит, твое тело воспринимает Хомисиду и его «дары» – он изобразил пальцами кавычки, – как хворь.