– Что ты видел?
– А?
– Видел, говорю, что?
– Так… – Он запнулся, пытаясь ухватить ускользающие ощущения. Не мог разобрать сумбур чувств, пеленой застилающий разум. Лишь беспомощно покачал головой. – Не знаю. Вспышки какие-то. Обрывки. Ничего толком не разобрать.
– Да неужели? – прозвучало недоверчиво.
Но тот уверенно кивнул, словно подтверждая самому себе, и, застонав от боли, схватился за голову.
– Что со мной было?
– Это та оранжевая кувшинка. Она может показывать воспоминания тех, кто рядом, если надышаться её пыльцой.
Кастос замер на мгновение, а затем, стараясь придать лицу непринужденное выражение, взглянул на 11-го.
– Тогда почему я не видел твоих воспоминаний? Подожди… А ты мои видел?
Тот лишь отрицательно качнул головой.
– Нет. Я эту дрянь не вдыхал.
– Хорошо, – кивнул Кастос, отворачиваясь.
А сам, ошеломленный, уставился в землю.
«Что это было? Воспоминания 11-го? Нет… Воспоминания Изэя, который медленно превращался… в это», – украдкой покосился он на левазру, сидящего рядом.
Он хотел бы отбросить, вырвать из памяти все эти чужие, навязанные образы, забыть их как страшный сон, но не мог. Та сцена… в особняке, а потом в кромешной тьме… и этот душераздирающий вопль, пронзивший тишину. Этот левазра любил свою семью… Любил брата. Берег его как мог. Кажется, именно его смерть сломала того самого Изэя и превратила в то, что он есть сейчас. Он остался один, совершенно один, окруженный лишь теми, кто его ненавидит и презирает. А ведь он был совсем юным, практически ребенком.
Кастос скривил губы, почувствовав невольную жалость. Ему не хотелось признавать это, но он понимал 11-го. Смерть дочери оставила на его сердце незаживающий шрам, кровоточащую рану, но у него осталась Бейнара. А что бы с ним стало, если бы рядом не осталось никого?
– Траву взял?
Тот пошарил на поясе и показал набитый под завязку мешочек.
– Тогда пошли, – поднялся левазра, и они направились обратно к лагерю. Но тут он остановился и посмотрел на стража позади. – Предлагаю через тени.
– Я к тебе на ручки не полезу, – однозначно отрезал Кастос, и левазра, молча кивнув, пошел дальше. А страж смотрел на него и никак не мог понять, что же ему делать со всем, что он узнал.
Они вернулись в лагерь уже на закате. Хаин приветственно помахал 11-му рукой, а тот внимательно всмотрелся в Омалённого и исчез в тени.
Наставник выдал напевное, тревожное: «пум-пум-пум» и уставился на протянутый стражем мешочек.
– Ааа, – наконец понял он после секундного замешательства, – трава, – и забрал принесенное у Кастоса. – А остальное?
– Он сказал, принесет.
– Тогда я готов открыть порталы где нужно, а вы готовы?
– Так мы все сделали, все перенесли, все здесь, – тихо ответил страж.
– Это еще лучше, – довольно усмехнулся Хаин. – Как прошло? Без происшествий?
– Ну, – начал было Кастос, однако смолк. А стоит ли рассказывать наставнику обо всем, что он видел? А если этого никто не должен был знать? И он отрицательно помотал головой. – Если не считать, что я вечно мерз, то все нормально.
Омалённый чуть прищурил глаза, явно не поверив услышанному, но допытываться не стал и просто кивнул.
– Тогда прошу всех сюда, и будем переселяться.
Медея стояла у входа в крыло левазр и неотрывно смотрела на одну из дверей. Она сторожила ее уже довольно долго, но 26-ой так и не объявился.
«И где шарахается этот мотылек?» – пробормотала себе под нос и только хотела уйти, как руна на шее зажгла. Алхимик резко вдохнула и зажмурила глаза от неприятного ощущения, а затем напряженно выдохнула.
«Уже зовешь? У меня еще день остался».
Повинуясь зову, она торопливо направилась к покоям Преподобного. Тот, как обычно в это время, восседал в кресле, потягивая чай из фарфоровой чашки, украшенной золотым орнаментом.
– Учитель, – чуть склонила голову после разрешения войти.
– Как идут дела? – протянул он, отпивая дымящийся напиток.
– Все почти готово, осталось измельчить слезу и добавить в… эликсир, – не смогла Медея произнести слово «яд».