– Анайрэ, – 11-ый бережно погладил девушку по голове, – не стоит винить себя в том, что от тебя никак не зависит.
– Что? – она посмотрела на него, силясь понять, о чем он говорит, и тут догадалась. – Твой слух… Ты слышал про маму?
– Просто, я… как это сказать… неосознанно прислушиваюсь к твоему голосу.
Девушка улыбнулась. Улыбка была грустной, но от этого не менее милой.
– Я тоже… чувствую тебя, даже если ты далеко. Дядя говорит Омалённые так могут. Чувствовать энергию других. Но я чувствую только твою.
– Старуха? Хаин?
Она отрицательно покачала головой.
– Ты так меня нашла тогда в деревне?
– Угу.
– Потому что я был зол?
– Потому что тебе было больно. Чувство было настолько сильное, – положила она руку на его сердце, – что я ощутила его даже под куполом.
Он отвел взгляд, не желая вновь нырять в бушующий хаос, что терзал его изнутри.
– Думаешь, я не виновата?
– Нет. Я много лет прожил, Анайрэ. Много чего видел. Могу со всей уверенностью тебе заявить, что не младенцы убивают своих матерей. Их убивают обстоятельства, болезни, помощь, которую им оказали неправильно или не оказали вовсе. Вот что их убивает. Но никак не новорожденный ребенок, абсолютно ничего не понимающий в происходящем.
Ее немигающий взгляд сковал 11-го. На миг он почувствовал себя бабочкой, приколотой булавкой к доске. До встречи с этой девушкой ему не доводилось испытывать ничего подобного. Такое странное, тревожное ощущение настораживало, но времяпровождение с ней было настолько приятным, что он не собирался добровольно от него отказываться.
– Ты бы не стал меня обманывать, чтобы утешить.
11-ый покачал головой:
– Не стал бы. Если мои слова неуместны, я просто молчу.
– Буду знать, – куда веселее улыбнулась Анайрэ. – Останься. Если никуда не торопишься, если тебя не ждут в другом месте, просто останься здесь. Ну… или хотя бы приходи, когда позову… если это не обременит тебя, – неуверенно пробормотала она.
Изэй нежно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони, большим пальцем едва ощутимо провел по пухлым губам.
– Боюсь… тогда… я буду вечно жить ожиданием твоего зова.
В алых глазах заплясали искорки радостного возбуждения:
– Тогда не уходи! Я буду беречь тебя!
11-ый оцепенел. Эти слова, обращённые к нему хрупкой девушкой, отозвались в нём странным, почти забытым эхом. Будто сквозь толщу столетий к нему вернулся осколок того Изэя, которого он так безрассудно терял. Рядом с ней он неосознанно смеялся, рядом с ней вспоминал, как это – быть живым. Рядом с ней снова обретал надежду.
– Пока останусь. – В этих словах было больше обещания, чем уверенности.
Улыбка девушки вышла какой-то натянутой, тронутой сомнениями.
– Просто скажи, когда мне нужно будет уйти, – попросил он тихо.
Анайрэ недоумённо свела брови на переносице, когда Изэй обернулся, прислушиваясь к чему-то, недоступному её слуху.
– Старуха идёт, – заглянул в ее глаза на прощание, чмокнул в седую макушку и, растворившись в ближайшей тени, исчез.
Анайрэ растерянно заозиралась по сторонам, но тут услышала шаркающие шаги и расстроенно вздохнула.
«Что он имел в виду?»
Медея смотрела на высохший цветок в колбе. Ей совсем не хотелось прикасаться к ней, но Луакарт не оставлял выбора.
Она извлекла из стопки древнюю книгу, раскрыла на заложенной странице и положила на самый край стола, в опасной близости от дымящегося котла. Губы зашептали заклинание, оплетая кожу янтарными каплями, а в груди заныло от тревоги. Дрожащими пальцами она извлекла пробку из колбы и, перевернув, аккуратно вытряхнула ее содержимое. Сухой, хрупкий лист упал на столешницу. Медея взяла нож и, стараясь не касаться иссохшего растения, принялась измельчать его до состояния тончайшей крошки. Собрав лезвием синюю пыль со стола, она подошла к котлу, где клокотало багровое варево.
Взглянув на раскрытые страницы, Медея начала нараспев читать заклинание, и в нужный момент бросила в котел ангельскую слезу. Варево на мгновение вспыхнуло, и всю алхимическую лабораторию залило синим светом.