Седой старик Арн, с полотенцем, туго обмотанным вокруг головы, в выцветшей рубахе, застыл перед левазрой в надвинутом на лицо капюшоне. Он не шевелился, не произносил ни слова, лишь впалые глаза неотрывно следили за фигурой в черном, что, словно тень, вбирала в себя и без того тусклый свет лавки.
– Вскрывай, – приказал левазра, кивнув на бочку, помеченную небрежно нарисованной восьмеркой, а Таиста невольно заслонил собой сына, вжавшегося в стену за его спиной, с испугом в глазах.
Взгляд старика, медленный и тяжелый, скользнул от зловещей фигуры в капюшоне к бочке, а затем на рыжеволосую девушку, стоящую у дверей. В глубине его глаз плескался страх, приправленный безысходностью. Руки, испещренные морщинами и вздувшимися от возраста венами, дрожали, когда он потянулся к топору, сиротливо валявшемуся на земляном полу.
Левазра молча наблюдал, окутывая лачугу ледяным дыханием. От него исходила давящая, незримая аура холода, проникающая под кожу, несмотря на духоту дня. Капюшон скрывал лицо, оставляя в тени лишь резкие очертания подбородка и острого носа. Но старый торговец точно знал, что этот левазра не 11-ый. И дело тут было не в том, что все шепчутся, будто тот погиб. Нет. Дело было в том, что аура этого служителя богини даже в сравнение не шла с тем безумным обмораживающим дыханием Скуала, что ощущался от 11-го. Когда тот являлся к нему за вином, даже в капюшоне, не говоря ни слова, старый винодел безошибочно определял его. А этот… Пусть и на пару с ученицей Прародителя… Он не внушал того ужаса. Он пугал лишь тем, что был прислан явно навредить Восьмому Омалённому, а, возможно, и ему самому.
Арн судорожно выдохнул. Господин Восьмой всегда был добр к его семье. Даже когда весь Анимдам охватил огонь, их небольшая лачуга и виноградное поле остались целы. Конечно, он, скорее всего, сделал это для себя. Но даже так старый Таиста был ему благодарен и чувствовал в нем некую поддержку для своего рода. «А тут это…» – поглядел он на топор в своих руках.
Тишина в лачуге обрела почти осязаемую плотность, словно густая, тягучая патока.
– Ты же дыру в ней оставишь, – процедила сквозь зубы стоящая у двери алхимик.
– По-другому никак. Крышки приколотил намертво.
– Иди, – недовольно кивнула она левазре в сторону бочек.
Тот приблизился, одной рукой вцепился в край бочки, а другой – резко сорвал металлический обруч с крышки. Достав из затхлого мешка на поясе небольшой флакон с прозрачной жидкостью, он крайне осторожно извлек пробку и с помощью пипетки вылил несколько капель внутрь. Повторив это с остальными тремя бочками, помеченными восьмеркой, с силой вбил крышки обратно кулаком и уставился на рыжеволосую девушку. Та подошла и что-то зашептала над бочками, отчего их на мгновение окутал черный дым.
– Если ты хоть слово об этом пикнешь, сдохнешь сам и вся твоя семья, – зло уставилась на старика Медея и перевела взгляд на юношу за его спиной. – Понял?
Торговец торопливо закивал головой.
– Ни слова никому не скажу!
– Проследи, чтобы все прошло без проблем.
– Да, – опустил голову Арн и поднял только когда левазра и алхимик покинули его лавку. – И что ж теперь делать? – повернулся он к сыну позади. – Господин Восьмой Омалённый… Да простит меня Прародитель.
11-ый стоял посреди алого поля и присматривал место для будущей постройки.
– С ума я, что ли, сошел? – вздохнул и провел рукой по волосам. – Я и правда хочу себе дом? – Он аккуратно сел на плащ, что валялся на земле.
Достал из кармана еще одну флейту, что недавно сделал, и поглядел на крепко связанные тростинки.
– Ох, Ранса, видел бы ты меня…
Приложил инструмент к губам и начал играть. Закрыл глаза, позволяя музыке вести его. В голове рождались образы: крепкий дом с большим окном, выходящим на восток, где он сможет встречать рассвет с чашкой чая в руках. Он видел себя сидящим в кресле, читающим книгу, в то время как огонь потрескивает в камине. Смешно. Он, созданный для разрушения, размышляет о таком идиллическом существовании.
Но мечта уже пускала корни в его сердце. Он хотел покоя, уединения, места, где можно быть самим собой, без постоянной необходимости доказывать свою ценность. Не бегство от прошлого манило его, не надежда начать новую жизнь, а лишь отчаянное желание найти опору, обрести направление в своем, как оказалось, совершенно бесцельном существовании. И сейчас возможность ненадолго остановиться, перевести дыхание в таком спокойном месте казалась не просто приемлемым, но необходимым решением. Возможно, в тишине и уединении он сможет понять, куда двигаться дальше.