Однако столь важные раздумья то и дело прерывал скачущий по нутру фамильяр. На удивление, его возня не вызывала ни физической боли, ни душевных мук, но Изэй остро чувствовал его нетерпение, его безудержное желание вырваться наружу. Наконец, устав от этих непрекращающихся метаний, он с досадой фыркнул, убрал флейту от губ и рявкнул:
– Выходи!
Хомисида вырвался на свободу, отделившись от его тени, и, паря в воздухе, застыл перед ним, плавно расправляя крылья.
11-ый озадаченно вскинул брови. Птицу окутывало неземное белое сияние, точь-в-точь как тогда, в Скуале. Но более всего поражали глаза фамильяра – сейчас они горели ясным, нестерпимо-белым светом.
Хомисида издал пронзительный крик, и, словно в ожидании, остался неподвижен.
Изэй настороженно огляделся, прислушиваясь к тишине, однако ничего не предвещало опасности. Взгляд его упал на флейту, сжимаемую в руке. Поймав на ней пристальный взгляд фамильяра, он настороженно вновь коснулся губами теплых тростинок и заиграл. Хомисида довольно закричал и сорвался с места, описывая грациозные спирали вокруг него в вихре незримой энергии.
11-ый внимательно следил за ним. Сияние, мерцающее вокруг, то разгоралось ярче, то угасало, словно танцевало в такт мелодии. И тут, внезапно, голову пронзил шум, яростный и болезненный, подобный ураганному ветру. В этом хаосе звуков он улавливал не то шепот, не то шелест – разобрать было невозможно, но от этого 11-ый сморщился и зажмурил глаза.
Гул нарастал, грозя разорвать голову на части, взорвать барабанные перепонки. В этом оглушительном реве проступали обрывки фраз, смутно знакомые слова. Это уже случалось с ним. Тогда, в Скуале, когда он впервые услышал имя «Хомисида».
«Неужели эта мерзкая тварь вновь пытается проникнуть в его разум?!»
Но так же внезапно, как все началось, так же внезапно и закончилось. Гул стих, белое сияние растворилось, и Хомисида вновь завопил, как и прежде, оглушительно и злобно.
– Бестолковая тварь, – пробормотал 11-ый. – Вернись.
Медея пробудилась, приподнялась на ложе, словно кошка, грациозно потянулась и зевнула, озарив лицо широкой, хищной улыбкой.
«Вчерашний день… Ей и делать особо ничего не пришлось. Тот торгаш вином жутко испугался, увидев 2-го, и мгновенно согласился все исполнить».
Разочарованный вздох сорвался с губ, но тут же сменился лукавой усмешкой.
«День и правда был серым, но ночь… Ночь стала отрадой. Пусть 24-ый и не сравнится с 11-ым, но его энергии и крови хватит еще на какое-то время».
Довольная собой Медея подошла к небольшому столику у окна, опустила руки в чашу, наполненную водой, и замерла в ужасе.
Её руки… иссохли, покрылись морщинами, а сквозь побледневшую кожу показались синюшные вены.
– О нет… – прошептала она, и голос её дрогнул. – Нет, – судорожно схватила одну руку другой, – нет-нет-нет! – стала яростно тереть их, но тщетно.
Медея, словно в бреду, прильнула к маленькому настольному зеркалу, вглядываясь в своё отражение.
– Только не это…
На неё смотрела всё та же молодая девушка, но тень тлена уже коснулась её. Под глазами залегли тяжелые мешки, словно от бессонных ночей, а в уголках прорезались предательские морщинки. Кожа утратила свою нежность и бархатистость, а ноги… опустила она глаза… словно принадлежали дряхлой старухе.
Она старела. Стремительно. Неумолимо.
– 24-ый не помог…
Паника накрыла Медею. Она в ужасе вцепилась в своё лицо, заметалась по комнате, словно бешеный зверь в клетке, не зная, что предпринять. Кинулась к тайнику, спрятанному в стене, распахнула дверцу, но за ней зияла пустота. Ни капли крови левазры. Да и толку от нее, если эта кровь не принадлежит 11-му?! Отчаяние сдавило грудь. Медея всегда верила, что алхимия может дать ей бессмертие или, по крайней мере, остановить неумолимое движение времени. Но сейчас, глядя в свое отражение, она осознала, что жестоко ошибалась. Она все так же смертна и все так же зависима от этого проклятого старика.