– И что конкретно?
– Да, видимо… всё.
– Родители? Ранса? Скуал?
– И дядю вашего тоже.
11-ый кивнул.
– Он плохо с вами поступил.
– Он забрал все, что осталось после нападения монстров: поля, земли, все документы.
– А почему ты не забрал все это обратно, после того как его… ну…
– Убил?
– Да.
– Потому что знал, что пути назад нет. Левазре не положено иметь что-то свое. Все, что у нас есть – это Богиня.
Кастос точно услышал печаль в этом вечно холодном голосе.
– Тоскуешь? – нерешительно спросил он, не зная, куда девать собственный страх и смятение от происходящего. Откровенничать с левазрой для него было крайне непривычно. – Или забыл, какого это?
– Я помню. Хотя время затирает самые пугающие воспоминания, – тихо ответил 11-ый. – Теперь все как в пелене.
– Тебе нравилось быть Проводником душ?
– Пожинателем.
– Что?
– Нас называют Пожинателями душ. Это я называл себя проводником. Просто за триста лет все об этом позабыли.
– Вот оно что, – ошалело пробормотал Кастос. А ведь и он об этом не знал. Не нравится ему, значит, быть «Пожинателем». – Так ты сожалеешь о том, что делал?
– А ты? О той женщине сожалеешь?
Страж от злости кулаки сжал.
– Я помню, как ты на меня смотрел. Будто я чудовище какое-то!
11-ый вздохнул:
– Я мимо прошел.
– Что?
– Я тоже участвовал в ее поисках. Я услышал ее в той пещере. И мимо прошел.
Глаза Кастоса расширились до жутких размеров, будто вот-вот выскочат из орбит.
– Естественно, я не сильно обрадовался, что ты вернул ее.
И тут страж весь размяк, руки его опустились на колени, голова, будто соломенная, упала.
– Я побоялся обмануть Преподобного. Я не знал, чем это может обратиться в храме.
– Вранье? Ничем. Только действия наказываются дланью Прародителя. Чем бы ни было заклинание, охраняющее его, на вранье оно не реагирует. А то я б давно уже мертвый был.
– Я не знал.
– Она все равно бы там замерзла.
– Тогда почему ты ее не забрал? Зачем сделал вид, что не услышал?
– Потому что смерть от холода была бы ей подарком. То, что делал с ней Луакарт… Она еще долго кричала.
Кастос еле сглотнул ком в горле:
– Я знаю, что виноват. Не стоит давить на меня еще сильнее.
– Я и не думал. Ты спросил – я ответил. У меня нет привычки судить кого-то за его поступки. Перед тобой самый великий грешник Анимдама. Забыл, что ли?
– И как ты с этим живешь? – скорее себе, чем ему, задал вопрос Кастос.
11-ый действительно задумался, подыскивая ответ, но, видимо, не смог, потому как обреченно вздохнул:
– Вряд ли это можно назвать жизнью.
Страж опустил глаза, и оба они замолчали. Каждый погрузился в свои мысли.
– Она снится мне ночами. И я слышу ее мольбы…
– И я слышу. Мольбы их всех.
Кастос уставился на мужчину перед собой и поймал себя на мысли, что нет в его словах прежнего хладнокровия. Даже воцарившееся молчание сейчас казалось уместным и не таким давящим.
– Мне Анайрэ как-то сказала, что мы заложники чужих и собственных решений. Что мы рабы своей судьбы и в наших жизнях нет свободы.
Страж задумчиво кивнул.
– А потом спросила: «Но если бы ты был свободен… Что бы ты сделал?»
Кастос глянул на левазру перед собой, а затем неосознанно перевел взгляд на шатер, внутри которого хлопотала по хозяйству Бейнара.
– Что угодно, чтобы моя жена была счастлива.
– Так займись этим, – поднялся 11-ый. – Прошлое никуда не денешь, но оно тебя ночами не согреет и от ран не исцелит. Смотри вперед. Береги тех, ради кого есть смысл просыпаться по утрам. Уже одно это должно безумно радовать тебя. Ты не один. – Направился он в тень дерева.
– Ты так живешь?
11-ый обернулся. Посмотрел на него и покачал головой:
– Нет. Я так не могу, – и исчез в тени.
А Кастос опустил голову. Он мало что понимал, но одно в этот момент осознал полностью: той былой лютой ненависти к этому левазре он почему-то больше не испытывал.