– Мне… конец… – измученный молодой левазра с трудом приоткрыл глаза, пытаясь сфокусироваться на расплывчатом силуэте, склонившемся над ним.
– Все будет в порядке.
Он хотел так много спросить, но каждый вдох давался с трудом, легкие горели огнем, и из горла вновь вырвался лишь болезненный кашель.
Изэй смотрел на него. В глазах парня плескалась благодарность и какая-то невысказанная мольба. Он знал, что времени почти не осталось. Дыхание Хару становилось все более прерывистым, сердце билось все слабее. Изэй сидел рядом и слушал, как постепенно затихает жизнь совсем молодого парня. В тусклом свете солнца, пробивающегося сквозь грязное окошко, лицо Изэя оставалось невозмутимым, но внутри бушевало отчаяние.
Он резко поднялся на ноги, с силой сжав кулаки. Желваки на его лице дернулись.
«Травы тут бесполезны. Пацан умирает».
26-ой вновь попытался улыбнуться, сквозь пелену надвигающейся тьмы.
– Знаешь… а жить… все… рав… – и новый приступ кашля прервал его, заставив захлебываться кровью, – хоче…ся.
– Ты не умрешь, – услышал он сквозь собственные хрипы.
– Спа…ибо…
– Ты не умрешь! – рявкнул Изэй, пытаясь унять дрожь в голосе.
– Спасибо… что… не… дал умер… одн… – сипло выдохнул Хару и почувствовал, как все тело оплетает ледяной кокон.
«Эй… пацан… Куда собрался? Хару!» – последнее, что донеслось до его ушей. И этот голос 11-го, такой непривычно встревоженный, полный неподдельного ужаса, заставил его улыбнуться.
«Хорошо, когда о тебе беспокоятся».
А затем 26-ой закрыл глаза.
厂入丹乃丹⠀29
Хаин вернулся в лагерь вместе с Анайрэ. Девушка направилась в шатер, но стоило ей войти, как из него почти тут же раздались крики Лавинии.
«Зачем ты пошла его искать?! – прогремела старуха. – Зачем шлялась с левазрой? А? Ты лишилась здравого смысла! Ты, как ребенок, совершенно не понимаешь, что творишь!»
Между старушкой и девушкой явно начиналась нешуточная ссора.
Хаин, услышав это, тяжело вздохнул и присел на бревно у прогоревшего костра.
«Разве я не была все эти годы послушной? Когда я уже смогу решать сама?» – донесся приглушенный голос Анайрэ.
Неподалеку Кастос упражнялся с мечом, пытаясь воскресить в памяти боевые приемы, но, услышав внезапные крики, замер. Заметив наставника, он тут же оставил свое занятие, сунул меч за пояс и подошел к нему.
– Вы не расскажете, что происходит, да?
«Этот выродок – трехсотлетний убийца! А ты – ребенок, который от скуки готов даже с таким, как он, связаться!»
Страж снова бросил тревожный взгляд в сторону шатра, потом с задумчивым видом посмотрел на утомленного Омалённого.
– Мы с Луакартом решили, что пора поставить все точки над «и», – пробормотал Хаин, устало массируя виски.
– Воюющие Омалённые… это пугает. Хотя, как с ним воевать? Преподобный не выходит из храма. Он и раньше-то покидал его только для посвящения неофитов… Но даже тогда он брал с собой левазр для защиты.
– Он брал 11-го. Но сейчас у него действительно совсем не осталось причин покидать храм. Знаешь, а ведь это странно. Он – единственный Омалённый, не имеющий собственного дома и живущий в храме.
«Зачем ты связалась с этим ублюдком?!»
И Кастос, и Хаин невольно перевели взгляд на шатер.
– Это действительно странно… – протянул страж, пытаясь игнорировать крики, но у него плохо получалось.
«Почему ты его так называешь? Не нужно его оскорблять!»
«Прекрати, – вновь закричала Лавиния. – Он левазра! Он хладнокровный, расчетливый убийца, ему ничего не стоит вырвать чью-то глотку и бросить ее в грязь. Зачем тебе это? Послушай! Или ты останешься со мной и будешь жить по моим правилам, или уходи с ним и живи так, как он тебе предложит!»
Ор голосов в шатре становился все громче, и Хаин с укором покачал головой.
«Что ты придумала себе, бабушка?!»
– Может, Вам стоит вмешаться? – неуверенно предложил Кастос.
– Нет. Эти противоречия они должны уладить сами.
«Что же творится-то… Осмелела, смотрю, когда за спиной левазра! А надолго ли! Сейчас Преподобный его простит, обратно поманит, и все! Забудет о тебе твой левазра! Ты ему не нужна!»