– Нам пора, 1-ый.
К нему обернулось лицо, искаженное первобытным ужасом, и лишь сейчас 25-ый решился перевести взгляд. Впившись жуткими иголками в позвоночник и окрутив шею, на плече 1-го левазры сидел омерзительного вида, раздувшийся червь, чье пульсирующее тело без остановки выкачивало жизненную энергию из своего хозяина.
– Ему пора, – куда громче повторил 25-ый, обращаясь уже не к левазре, и тварь на плече взвизгнула, издавая звук, от которого кровь стыла в жилах, но в этот миг лицо 1-го преобразилось. На нем застыла жуткая, словно вырезанная из дерева, улыбка, и скрипучий, чужой голос произнес:
– Он готов.
Однако, в следующий миг прошелестел едва различимый шепот, принадлежащий человеку:
– Я больше не могу…убей меня.
Хаин не отрывал взгляда от стальных глаз Луакарта, который стоял в углу темницы, и широко, с вызовом, улыбался, даже когда 2-ой левазра безжалостно обрушивал удары кнута на его спину. Кровь алела на его зубах и стекала по губам, тело было в ранах, роскошная белая мантия давно превратилась в порезанные куски и валялась на полу, но улыбка не покидала лица Восьмого Омалённого.
Преподобный, обычно невозмутимый и хладнокровный, сейчас был раздражен этой издевательской усмешкой. Он не понимал. Не мог понять. Хаин должен быть сломлен. Преданный собственным братом, лишенный семьи и возлюбленной, его имя вычеркнуто из летописей Омалённых, а последователи из Академии на помощь не придут. И все же, он сумел сохранить этот дьявольский огонь в глазах, эту непоколебимую веру в свою правоту.
Луакарт приподнял палец, приказывая прекратить пытку.
2-ой левазра, задыхаясь от напряжения, отступил, мокрый от пота и брызг крови.
В темнице повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Хаина. Луакарт подошел к нему ближе, его туфли глухо простучали по каменному полу.
– Всё ещё забавляешься? После всего, что ты натворил? После того, как твои безрассудные поступки чуть не погубили весь Анимдам?
Восьмой Омалённый прерывисто рассмеялся, и кровь брызнула с его разбитых губ.
– Погубили? Все погибло сразу, как пал Эрзацес! Когда Святилище обратилось в этот нечестивый храм! Вот когда все погибло! Ты все разрушил!
– Я всех спас!
– О! И я сначала так подумал! Но как же я ошибался!
Луакарт вздохнул, потер переносицу, отдал знак 2-му левазре, и тот с размаху вылил ведро ледяной воды на Хаина. Дрожь пронзила изможденное тело, но улыбка не сошла с лица Омалённого.
– Зачем ты это делаешь? – спросил Луакарт, глядя на него снизу вверх. – Зачем ты предал меня? Я доверял тебе.
– Ты использовал меня, – прохрипел Хаин, захлебнувшись ледяной водой, что жгла горло, словно кислота. – А я… я, дурак, верил в твои благие намерения! – взревел он, выплевывая проклятия вместе с водой и разъяренно уставился на Преподобного сквозь пелену мокрых, слипшихся волос.
– Мы все еще можем вернуть! Ты и я! Как прежде! Мои руны и твоя магия могут возродить Эрзацес, – с высокопарной надеждой в голосе воскликнул Луакарт, вскинув руки.
– Ничего у тебя не выйдет, – выдохнул Хаин.
– В этот раз все будет иначе!
– Чушь.
Преподобный раздражённо вздохнул.
– Твоя борьба бесполезна. Мы оба знаем, он придет за тобой. И тогда я верну себе все, что потерял. Я отравлен твоей гордыней и его внезапно вспыхнувшим бунтом. Вы оба, сломленные, приползете обратно под мое крыло, и тогда все вернётся на круги своя!
– Малец, – тепло улыбнулся Хаин. – Он больше никогда тебе не подчинится. Скорее глотку себе перережет.
– Увидим. Я все исправлю.
– Что ты исправишь? – пробормотал Омалённый, скривившись от нового удара хлыста. – Свои чудовищные ошибки?
– Все твои ошибки. И его ошибки. Это из-за вас Анимдам катится в бездну!
– Вот ирония судьбы, – сквозь боль рассмеялся Хаин. – Насколько же хрупок твой мир, Луакарт, если сын шлюхи и осиротевший аристократ смогли обрушить его до самого основания. – И он разразился хохотом, который эхом отдавался от каменных стен темницы.
Луакарт сжал кулаки, лицо его перекосило от злости.