И время растаяло.
Песок в часах вновь посыпался; кровавое пойло снова заходило волнами в стакане.
– Ты дорог мне, малец. Нет сил держаться ради брата, держись ради меня. Ты потерял цель, я найду для тебя новую. Доверься мне, – взволнованно попросил Хаин.
А 11-ый устало вздохнул:
– Я ведь помню тот день. Ты первый, кого я увидел, когда вернулся из Скуала. Это ты мне сказал: «Главное, малец, не потерять себя».
Наставник схватил левазру за плечи:
– Не смей! Я прошу тебя!
– Ты странно себя ведешь, – покачал он головой и аккуратно убрал с себя бледные ледяные руки Хаина, – последнее время сам не свой, – направился к выходу и, открыв дверь, поглядел на Омалённого, застывшего на месте. – Я не собираюсь в петлю соваться. Я просто сказал, что не буду расстроен, если проиграю. – И закрыл за собой дверь.
А Хаин сжал кулаки так сильно, что весь кабинет содрогнулся от его магического напряжения.
Песочные часы, находившиеся на столе, начали трястись, словно охваченные невидимой бурей, и, наконец, достигнув края, с гремящим звоном разбились, рассыпавшись на множество сверкающих осколков. А следом на эти осколки пролилось хмельное кроваво-красное пойло.
– Нет. – пробормотал Омалённый. – Нет. Тебя я не потеряю.
厂入丹乃丹⠀5
Тоскливый сумрак ночи медленно сползал с города, и первые лучи рассветного солнца расписали землю причудливой вязью золотистых узоров. Но в проснувшемся городе продолжала царить тишина, лишь иногда сквозь гнетущее безмолвие пробивался еле слышный щебет птиц. Начался самый страшный день в жизни каждого лехакрифа. Началась жатва.
Двери домов почти одновременно распахнулись, и жители стали выходить на улицы. Словно горные ручьи, сливающиеся в единый бурный поток, весь Анимдам от мала до велика устремился на центральную площадь и близлежащие улицы, заполняя собой каждый закоулок. И не успел день еще окрепнуть, а окрестности храма Многоликой Богини превратились в море из живых тел.
В этот миг сердца самых разных созданий бились в унисон, объединенные заветной мечтой о грядущем, где рассеются мрачные тени былого. Слезы, словно драгоценные росинки, застывали на щеках одних, а беззвучные молитвы, словно трепет крыльев бабочки, срывались с губ других.
Каждый взгляд был наполнен ожиданием, каждый вздох – предвкушением перемен. Этот зыбкий покой, словно натянутая струна перед минорным аккордом, бередил души собравшихся.
Но безмолвие постепенно распадалось, уступая место тихим разговорам. Люди стали собираться группами. Шепот надежды, словно слабый ветерок, проносился между ними. Они осознавали, что вместе с лехакрифами могут преодолеть любые трудности, делились страхами и сомнениями, но в каждом слове, в каждом взгляде читалось стремление к переменам. Объединяла их не только общая беда, но и ожидание нового жизненного уклада, в котором они сами будут творцами своей судьбы. В глазах каждого отражалось пламя решимости, готовность бороться за свое будущее, за будущее своих детей.
Разговоры становились все более оживленными…А затем над городом грянул колокольный звон.
Колокол зазвучал как глас древнего бога, раскалывающий воздух на тысячу осколков, каждый из которых отдавался дрожью в самой душе. Его гул, подобный вздоху великана, прокатывался по окрестностям, восхваляя начало беспощадного ритуала.
Десятки тысяч глаз обратились к храму, и на площади воцарилась гробовая тишина. Город затаил дыхание, окутанный томительным ожиданием. В это мгновение даже ветер, казалось, замер, чтобы отдать дань уважения идущим на смерть лехакрифам.
В белых одеяниях, освещенные ослепительным сиянием солнца, сотня избранных женщин, склонив головы, покрытые капюшонами, застыли на широких ступенях храма.
Обезличенные; избранные для жертвоприношения; они, будто безмолвные фигуры, стояли пред огромной толпой. И только сейчас, под гулкий грохот набата, все создания Анимдама взглянули на них. Будто только со звоном колокола они появились на этих ступенях, хотя лехакрифы стояли на них еще до рассвета.
Послышался чей-то несдержанный плач…