И вот тишину развеял медленный напев.
Нежный женский голос наполнил сердце щемящей тоской и невыразимой грустью. Но несмотря на это каждая нота рождала ощущение безмятежной симфонии, в которой примирялись вечная радость и неизбежная печаль. С каждым новым мигом мелодия набирала силу, крепчала, множилась и становилась все громче. Это было благословение, прощание – трепетный диалог между небом и землей, где душа могла, наконец обрести покой, растворяясь в вечной песне.
Анимдам слушал.
Анимдам рыдал.
Кто-то оплакивал свою жену, мать, кто-то сестру, а кто-то – единственную возлюбленную дочь. Чей-то сын остался сиротой, чья-то семья исчезла вовек.
На крыше храма показалась фигура в черном
Следом, на других крышах, стали появляться остальные левазры.
Тут и там, на площади, возникали силуэты в одеждах личной стражи Преподобного.
Они стояли неподвижно и ровно. Они охраняли покой…
Но 11-ый знал, что на самом деле левазры следили за тем, чтобы избранные лехакрифы не смогли совершить побег или что-то иное, что может помешать жатве.
Левазра осмотрелся и исчез, растворяясь в тенях.
– А вот и ты, мой самый верный соратник!
Преподобный был в приподнятом настроении. На его губах таилась довольная улыбка. Он сидел на троне, положив руки на золоченные подлокотники, и смотрел на хмурого 11-го.
Тот холодно поглядел на старца и еле сглотнул ком недовольства, что образовался в горле.
– Я здесь, учитель, – появилась в зале сияющая своей дерзкой красотой Медея. – Все готово! – соблазнительно шагала она, стуча каблуками туфель по каменному полу храма, но левазра даже взглядом ее не удостоил.
В одной руке Медея несла кинжал в необычных шелковых ножнах, а в другой –длинный золотой посох. Его гладкая отполированная поверхность отражала пляшущие языки пламени свечей, создавая иллюзию живого огня, заключенного в металл. В верхней части посоха покоился искусно ограненный прозрачный кристалл, излучающий едва заметное тепло.
Каждая деталь посоха – от тончайших гравировок до изящных переплетений золотых нитей, говорила о мастерстве давно ушедших эпох. Чувствовалась в нем сила не только физическая, но и магическая, ведь посох был проводником энергии, связующим звеном между мирами. Легенды гласили, что когда-то он принадлежал древнему мудрецу, чьи знания превосходили понимание смертных.
– Что же, пусть ситуация и ужасная, но мы должны это сделать. Ради всех тех, кто не способен себя защитить, – восторженно произнес Преподобный и поднялся.
Алхимик, широко улыбаясь, подала ему принесенный с собой посох и, не поднимая головы, сделала пару шагов в сторону, заняв место справа от Луакарта.
Вот сейчас 11-ый одарил ее леденящим взглядом. А она в ответ облизнула губы, подразнивая угрюмого левазру.
– Идемте. Лехакрифы ждут. – Старец неторопливо двинулся к стене на противоположной стороне от коридора.
Лишь только кончик его посоха коснулся серого камня, как по нему расползлись черные узоры. Извиваясь, словно потревоженные змеи, они плелись в причудливые петли, разрастаясь все шире и выше, пока не явили взгляду очертания потайной двери. Ни ручки, ни защелки – лишь темное отверстие зияло в самой ее сердцевине.
– Медея, – протянул Преподобный руку, и алхимик учтиво вложила в его ладонь свою. Поклонилась и прошла вперед.
Неспешно освободив шею от широкого, украшенного драгоценностями и вышивкой чокера, она обнажила руну, сокрытую под ним.
Неведомый 11-ому узор не был нарисован – он был выбит прямо на бледной коже.
Медея извлекла из ножен кинжал, острие которого было похоже на спицу, и медленно, с каким-то болезненным удовольствием перечеркнула выбитую на шее руну крест-накрест. Алая струйка потекла по бледной коже, но алхимик, опьяненная сотворением странной магии, словно не замечала этого. Окровавленное острие кинжала она вставила в щель, служившую замочной скважиной, и дверь с тихим шорохом отворилась.
За ней разверзлась пасть длинного тоннеля, непроницаемая тьма которого поглощала любой попавший внутрь свет.